Фрейлина (СИ)
И неважно — весна это, лето, осень или зима. Настроение этого места не менялось, впечатление от него только усиливалось. И для меня это было то самое, подлинное — о старине.
Дворцы — немного другое. Случались слышать злобные выпады во время экскурсий — жировали мол, сосали из народа, обставились тут! Я с этим и не спорила, но воспринимать роскошь дворцового убранства через осуждение, зависть и даже историческую призму как-то не получалось. Здесь во мне смаковал свой мед искусствовед.
В первую очередь тут о высоком искусстве, иному здесь и не место. И почти все создано руками отечественных мастеров. Исключение — живопись, но я уверена, что наши Кипренский, Венецианов, Федотов, Боровиковский и не только… каждый из них расписал бы панно и плафоны Большого петергофского ничуть не хуже Бартоломео Тарсия и Балларини. Но они творили позже, а решение по украшению дворца принимал в свое время Расстрелли, это он занимался масштабной реконструкцией дворца.
Декоративная резьба по дереву с последующим золочением, высокохудожественная ковка балконных и лестничных перил, драгоценные наборные паркеты, белый шелк «французских» штор, искусное бронзовое литье, русский фарфор и мебель из петербургской мастерской братьев Гамбс…
Я потрясенно глотала слезы и внутренне преклонялась, стяновясь на колено перед каждым из сотрудников «Ленпроекта», участвовавшим в восстановлении и реставрации Петергофского комплекса. Не было слов! Я ловила самый высокий кайф! Тот интерьер нисколько не уступал подлинному. Я увидела еще не все здесь, но то, что уже видела…
Драгоценные перила, ступени вверх… И восемь интерьеров по случаю бракосочетания Ольги и Карла Вюртембергского! Восточный флигель так и продолжал потом называться Ольгинской половиной дворца.
Шок, любование… И опять вниз тем же порядком, а там — Танцевальный зал. Восторг! Трепет…
— Таис… Таис, ты плачешь, — шептала Аня, больно сжимая мой локоть.
— Я в восторге! Глазам не верю… преклоняюсь. Не обращай внимания — нервическое восприятие… прекрасного. То, сё… — тихонько высморкалась я в платочек.
И по фиг мне было на свадебную подготовку и вопрос в частности — поднимать ли французские шторы на время бала? Я может переживала самые прекрасные мгновения своей жизни.
Сколько их там было в принципе…
— Все, Анни — я успокоилась.
— Тогда пойдем, Анна Алексеевна отпустила нас. Ее высочество будет готовиться к ужину с женихом, а еще у нее сегодня последняя примерка свадебного наряда — мы можем быть свободны до завтра. Я зайду за тобой?
На кой мы вообще здесь нужны — вот правильный вопрос.
Деревянный кавалерский домик на четыре крыльца уже чувствовался домом родным. Человеку мало надо на самом деле, если он не представительствует. Так ли много видела хозяйку моя студия в Петергофе, любовно отделанная и обставленная под себя? Ночевала я там — да, а так… экскурсии брала, сколько могла, в запасниках пропадала, командировках. Мамиными делами занималась, с племянниками помогала. В отпусках моталась по всей стране — лишь бы из дому. Даже почти и не готовила, разве кофе…
— Доброго вам дня, Таисия Алексеевна… Анна Владимировна, — выдернул меня из раздумий напряженный мужской голос.
Я оглянулась… присела вместе с Анной. На автомате уже, машинально — выдрессировалась.
— И вам доброго дня, Михаил Леонтьевич, — делала я титаническое усилие, чтобы смотреть ему в лицо, не ниже. Мечты сбываются…
— Прогуливаетесь? — все так же подозрительно звучал его голос.
— Но не прогуливаем, даже не сомневайтесь. Нас отпустили за ненадобностью, — доложила я, не представляя, о чем вообще с ним говорить. Другое дело — Загорянский, с тем легко. Даже с высочеством, а тут… заломило сразу виски, болела голова, горели щеки. Давление, тепловой удар, Дубельт в лосинах? Что-то одно или всё сразу? Слишком уж… мощно как-то.
— Позвольте тогда проводить вас, составив компанию, — неожиданно предложил мужчина.
Насколько же хваткий у него взгляд! Пронизывающий, сканирующий…
— Простите, Михаил Леонтьевич… но у нас встреча и отменить ее нельзя, — открестилась я, чувствуя настоящую панику и топот мурашек, стадом несущихся по коже. Я боялась его… похоже на то.
— В таком случае… прошу прощения, если задержал, — коротко поклонился он, отвернулся и отошел.
— Таис, Таис, — тормошила меня Анна, — ты меня слышишь?
Я не слышала и почти не видела. Шла куда вели. Со страшной силой тянуло оглянуться, но я не стала. И вот это как раз правильно — пялиться на мужчин вообще-то неприлично.
И тут вдруг с чего-то вспомнилось… по поводу вздохов и отсутствия аппетита у девиц. Как вариант…
Дело в том, что влюбленный мужчина будто бы не мог есть в присутствии дамы своего сердца. Здоровый аппетит никак не створился с законами влюбленности этого времени. Страдать по возлюбленной и тут же жрать при ней, как не в себя… извините — моветон. Как-то это могло касаться и дам. Иметь сердечную привязанность всегда было модно. Скорее всего, наличие ее таким образом и обозначали — голодая на людях. Других объяснений у меня не было, а это хоть как-то…
Дома Ирма помогла переодеться в тонкое кисейное платье салатного цвета и всего с одной нижней юбкой. Перед этим подала мокрое горячее полотенце, чтобы обтереться — обычная процедура перед переодеванием. Помогла протереть спину.
Освободившаяся от корсета грудь ныла. Я незаметно потерла и помассировала ее через полотенце. Тело чесалось.
— Ирма, а когда уже можно помыться нормально, в бане?
— Да как разрешат вам, Таисия Алексеевна, так и сразу. Там топят постоянно, но не в жар, как в холода, а легонько.
Сил не было, они закончились. То ли — жара, а я в бархатах… то ли понервничала. Почти без аппетита съела прозрачный бульон с половинкой вареного яйца и что-то похожее на бефстроганов с кашей. Сразу же прилегла на кровать. Тяжела ты, фрейлинская служба…
Ирма суетилась, убирая платье на проветривание, сорочку в стирку, воду с полотенцем, посуду…
— Как я могу отблагодарить тебя за честную службу? Ты на жаловании — по найму?
— На жаловании. И ваша матушка не обидела, дай ей бог… — перекрестилась она на католический манер, — с вами немного заботы, Таисия Алексеевна, да и Илья помогает.
— Илья… это тот мужик, что топил печку? — уточнила я.
— И ему служба при вас с Анной Владимировной по силам…
Мы еще поговорили. У нее было двое детей — девочки, и муж в прислуге у кого-то из камер-лакеев. Оба из немцев и той самой потомственной прислуги. За детьми присматривала мать мужа.
А Илья… я знала только, что зачисленный на военную службу рекрут сразу переставал быть крепостным. Вышедший в отставку солдат считался вольным человеком. Остальное рассказала Ирма: при Николае I отставникам стали платить пенсию и на нее, в принципе, можно было прожить. Но, если позволяло здоровье, почти все они нанимались на работу — опять на государеву службу, к примеру, но уже нестроевую. Большинство были грамотными и могли служить даже мелкими чиновниками. Или открыть свой маленький бизнес — магазинчик, ночлежку, корчму. Ну, или нанимались куда угодно — вот, как Илья во дворец.
— Говорил… хотел было стать учителем либо гувернером — грамоту хорошо знает, писарчуком тоже служил какое-то время. Бою сабельному обучен, на коне опять же столько времени — в выездке грамотен. Да не берут никто… больно страшен, простите уж, Таисия Алексеевна, — сегодня Ирма была на удивление словоохотлива.
Стало интересно — чем же он так страшен?
— Порубили лицо в стычке где-то… не знаю я, спрошу при случае, — пообещала горничная, — сам он старается мимо ходить… тяжко его видеть.
Сил на продвижение прогрессорства с помощью Петра Пантелеймоновича уже не было — долгий и трудный выдался день. А еще вернее — я никогда в жизни так не уставала. Выжатый лимон…
Но когда он вошел, вытирая руки полотенцем, которое сразу же отдал Ирме…
— Вы мыли сейчас руки, Петр Пантелеймонович?