Свои чужие (СИ)
— Да, конечно, — Полина кивает. — Я только заеду домой переодеться и приеду сразу же.
А потом — потом мы уже наконец выгребаемся из студии, и окунаемся снова в теплые объятия начала мая.
Полинка утыкается носом в мое плечо.
— Я тебе уже говорила “спасибо”? — шепотом интересуется моя хорошая.
— Говорила, кажется, две тысячи девятнадцать раз, — не без иронии откликаюсь я, открывая перед ней дверцу машины. — Только зря ты это все делаешь, на самом деле. Не за что.
— Значит, будет две тысячи двадцать раз, — Полина смотрит на меня с вызовом. — Потому что без тебя фильма бы не было.
— Неа, — я качаю головой, — фильма бы не было, если бы не было книги. А я так. Всего лишь помог Кирсанову понять, какую историю ему снимать. Но если бы кое-кто у меня не был настолько талантливым, даже не знаю, чему бы тут было помогать.
— Ты бесстыже мне льстишь, Варламов, — хмурится моя заветная, впрочем без особой твердости.
— Нечему льстить. У меня самая талантливая жена на свете, — откликаюсь я и чуть прикусываю язык. Потому что… Палево…
— Бывшая жена, — недовольно ворчит Полинка, пряча взгляд.
— Родная моя, поехали переодеваться? — я торопливо сворачиваю со скользкой дорожки. — Иначе в ресторан мы придем позже всех, и они съедят все самое вкусное без нас. Что ты, наших операторов не знаешь?
Эпилог. Полина
Бывшая жена.
Блин, зачем я это вякнула вообще? Вот что мне, спрашивается, не хватает в жизни? Замужества? Да нет, мне нормально живется и без него.
Даже больше того: мне очень хорошо живется с Димой.
Мы с ним. В этих словах все. Мы с ним — и это самое правильное, что может быть в жизни. Притирка уже была, тысячу лет назад, мы будто и не забыли старые привычки друг друга.
Я привыкла просыпаться под переливы фортепиано из колонок на кухне, Дима помнит, что я люблю омлет без всего, и даже без соли.
Я частенько сижу в кухне перед ноутбуком, слушаю, как Дима поет в душе — и да, я знаю, что он поет для меня.
А Дима может так же спокойно сидеть со мной рядом, когда я со своим ноутбуком забьюсь в уголок дивана. Может писать сам, может просто дремать, уронив мне голову на плечо, может в той же позе читать, что я пишу, и комментировать какие-то спорные моменты.
Я просыпаюсь утром и со спокойной совестью еще минут пятнадцать валяюсь, прижимаясь к широкой Варламовской спине. А потом он просыпается окончательно, перекатывается сбоку на бок, и объятия становятся крепче. Еще крепче…
Честно говоря, некоторое время я боялась. Тогда, в самом начале мне было страшно, что чувства чувствами, а преодолеть всю мою психосоматику, все внутреннее недоверие как к мужчинам в общем, так и к Диме в частности, будет не очень просто.
А нет.
Я будто проснулась однажды в Диминой квартире и не уезжала из неё больше. Таскала потихоньку к нему шмотку за шмоткой, пока Варламов уже через неделю этого медленного завоевания его территории не заколебался.
Ураган «Варламов» прошелся по моей квартире, устроил в ней жуткий бардак, опустошил полки в шкафу, не забыл взять с кухни мою любимую чашку и забрал из моей спальни любимого игрушечного кота, чей нос я всегда натирала, перед тем как сесть за работу. И все это притащил к себе, разложил по полкам и подоконникам и спросил: «Все?»
Мое завоевание закончилось именно так.
И да, я иногда наезжаю к себе в квартиру — проследить за клинерами, полить цветы, забрать какую-нибудь памятную фиговину, без которой мне вдруг погрустнело, но я все равно возвращаюсь к Диме. И если первую пару недель я еще оправдывалась, что, мол, от него в студию ездить ближе — то потом я уже перестала отрицать очевидное. Мне хорошо с Димой. А ему хорошо со мной.
С той поры я почти на законных основаниях шастала на кухню, чтобы полюбоваться, как Дима моет посуду, и по старой памяти, как “тысячу лет назад”, ныряла ладошками в карманы его домашних джинс.
И да, есть посудомойка, но ведь к посудомойке так не прижмешься. И я прекрасно знаю, что Варламов моет посуду ради того, чтобы я вот так его обнимала.
Как ни парадоксально — но всему этому отсутствие штампа в паспорте не мешает.
Мне незачем его торопить и что-то от него требовать. Он рядом — уже хорошо. Он только со мной — лучше и быть не может.
Так зачем я вообще влезла с этим напоминанием, что я Диме — бывшая жена. И Дима после этой фразы замолкает и вообще выглядит каким-то слишком задумчивым.
И я, я не хочу, чтобы он морочился, совершенно, потому что это все равно ничего не изменит, и так же понятно, что мы — вместе, друг для друга, вот это все, а уж кто там кому бывшая жена — не так и важно. Настоящее — оно ведь не в штампе в паспорте заключается, настоящее — то, что между нами происходит каждый день. И сейчас — тоже.
Сейчас — мы на заднем сидении такси, вдвоем, едем в ресторан на вечеринку, и все, что я хочу, — растянуться на креслах, улечься головой на Димины колени.
— Знаешь, смотрел фильм и понял, что скучаю по Парижу, — все-таки нарушает молчание он. — Здорово было там, скажи же?
Здорово. Нет, Дима по жизни был весьма романтичен, но в Париже, весеннем и цветущем, он словил какое-то потрясающее бешенство.
Завтрак на крыше, серенада у подножия Эйфелевой башни, прогулка по Сене…
Если честно, я ловила завистливые взгляды молоденьких девочек, потому что их юные кавалеры столь безумны не были. И боже, как это меня грело, а…
— Я скучаю по Парижу только с тобой. Без тебя там будет не интересно, — честно улыбаюсь я.
— Ну, у меня аналогичная история, — Дима смеется, будто и не думал ничего иного. Так легче. Все не нужно видеть напряжение на его лице. И тепло видеть, как он слегка улыбается, пропуская между пальцами мои обрезанные рыжие пряди. Тепло пробирается в меня, истребляя все лишние мысли.
Рыжей я стала как раз в Париже. Это было странное внезапное решение, о котором я не жалею. Я так долго была блондинкой, что вдруг сменив имидж — обрезав волосы до плеч и перекрасив их в ярко-лисий, — я даже шла тогда в гостиницу с опаской.
А вдруг Диме не понравится цвет?
Вдруг слишком ярко? Или, может быть, слишком коротко?
Да-да, знаю, имидж меняют не для мужчины, имидж меняют для себя, но все-таки именно его мнения я тогда ждала с замиранием сердца.
А Диме понравилось.
А мне понравилось, в какой форме он мне выразил восторг от моей новой прически. Нашим соседям по гостинице меньше понравилось, но это уже их проблемы были. Я совестью вообще не угрызалась.
И вот вспоминаю об этом, и становится жарко, и хочется уже вернуться домой, утащить Диму в спальню и не вылезать оттуда часика полтора. В последние несколько недель я стала какая-то совсем озабоченная. Гормоны как-то совсем разыгрались этой весной.
— Может, никуда не поедем? — с надеждой спрашиваю я, и Дима на это скептически морщится. — Нет, ну правда, кто нас там ждет вообще?
— Родная, целая куча народу нас там ждет, — невозмутимо возражает он, и я вздыхаю. Да. Не хочется обижать Кирсанова, да и вечеринка в честь первого фильма — это ж как вечеринка в честь выпускного. Можно отметить потом еще десяток праздников — а вот этот вот будет один.
У ресторана и вправду дофига народу, вся съемочная группа — которую я уже по именам знаю, и даже знаю, сколько у кого детей, а кто до сих пор не замужем — нет, ничего удивительного, вот только когда я захожу внутрь — я вижу рядом с барной стойкой Эльку и…
С одной стороны, почему бы ей тут не быть, она вроде как тоже причастна к фильму, с другой стороны — ну, это очень опосредованная связь. И это опять-таки не объясняет, почему Дима, сжимающий меня за талию, тихо выдыхает: “Кольцова”, будто она что-то испортила.
И… Белую ленточку поперек алого платья от плеча к бедру это не объясняет. Я отсюда не очень вижу, что на той ленточке написано — все-таки не зря мой окулист ругается, что я слишком много пишу по ночам, но я… Я догадываюсь, что там на ней написано…