Свадебное проклятье (СИ)

Почему я так отрицаю возможность брака с Маркусом Чэном?
О-о-о, причин-то сколько угодно! Во-первых, он явный протеже моего отца. Уже следует насторожиться, потому что большинство родительских «сюрпризов», конечно, приносят пользу корпорации и клану Мейли, но уж никак его отдельному представителю. Мне.
Во-вторых, в отличие от своих предыдущих женихов, я не знаю этого мужчину и — что важнее и безнадежнее — совершенно не горю желанием узнать, как бы Чэн ни старался предоставить мне такую возможность.
  
В-третьих, именно с его появлением в моей жизни начались все эти странности, от похищения до психологических заскоков, что симпатии к нему тоже не прибавляет.
В-четвертых, меня совершенно устраивает моя жизнь; пусть она немного скучновата, но выстроила ее я сама, и лишь я буду решать, впускать ли в нее какого-нибудь мужчину (которого опять же выберу самостоятельно).
В-пятых… В-шестых… Я дохожу до десятка очень важных причин, а стильная женщина напротив не сводит с меня умело накрашенных внимательных глаз, слушает, подбадривает, кивает и…
И отбрасывает все мои объяснения лишь одним невинным вопросом: а не из опаски ли, что история повторится вновь? Что я попросту опасаюсь за жизнь Маркуса Чэна?
  
ГЛАВА 19. Нападение
 
Слышу за спиной тихий шелест, невесомое прикосновение — как будто легкий ветерок обвевает мою шею. Оборачиваюсь и вижу, как мягко и неспешно, даже как-то величественно, осыпаются подаренные Маркусом Чэном белые пионы. Один за другим. Все.
Целиком.
«Опадает пион
Будто белый разбился
Фарфор — в тишине…»[1]
Это даже красиво — напоминает снегопад в миниатюре, метель во встряхнутом стеклянном рождественском шаре — но у меня екает сердце. Подойдя, я машинально погружаю пальцы в невесомые шелковые лепестки, усыпавшие стол…
И когда тишину квартиру пронзает внезапный сигнал телефона, уже знаю, почему звонят так поздно и что сейчас сообщат…
* * *
С первого раза не понимаю, что зовут именно меня, оглядываюсь только на несколько раз повторенный оклик: «Госпожа Мейли? Миз Мейли, постойте! Да Эбигейл же!»
Сквозь хаос — неорганизованный пациентов и незаметно упорядоченный медперсонала — ко мне пробирается Захария. Встревоженный, не в привычном строгом костюме, а в темных джинсах и пуловере, с блестящими в резком больничном свете влажными волосами (где он так промок, ведь сушь же на дворе?). Под его удивленным взглядом я тоже машинально осматриваю себя и нервно стягиваю на груди полы кардигана: вылетела прямо в домашней одежде, спасибо, хоть в парных туфлях! Наверное, у секретаря, привыкшего к совершенно иному моему стилю, пусть в последние годы и более «демократичному», сейчас буквально кровь из глаз. Та-ак, если я уже задумалась о собственной внешности, значит, прихожу в себя. Самое время спросить…
— Почему вы здесь? — успевает Захария раньше.
— Мне позвонили отсюда, из больницы. А ты-то сам как тут оказался?
— Я как раз выезжал из Янпо, а… Пожалуйста, миз Эбигейл, подождите здесь, сейчас я всё узнаю. — Проходит к стойке администратора. Прижимая к груди сумочку, потерянно оглядываюсь. Никогда раньше не бывала в муниципальном госпитале, тем более в отделении экстренной помощи, и до сегодняшнего дня не представляла, что здесь творится. Столпотворение и светопреставление! Кто-то рыдает, кто-то стонет, кто-то кричит: «Врача, скорее врача сюда!», медсестра громогласно командует больными и встревоженными родственниками, полицейские пытаются утихомирить избитого пьяницу — он вырывается, ругается и напевает неприличные куплеты… Лицо у него в крови и в грязи.
Примерно такой же вид у самого Маркуса Чэна. Разве что он трезв как стеклышко.
Мы видим это, когда Захария наконец выясняет состояние и местонахождение нашего искомого пациента. Секретарь отдергивает передо мной белую в клеточку занавеску, отгораживающую кровати друг от друга и от приемного отделения: будто театральный занавес перед началом драмы под названием «Маркус Чэн в травматологии».
Если даже не трагедии…
Я окидываю жениха номер три быстрым взглядом, подсчитывая повреждения и увечья, и незаметно перевожу дух: нет, все-таки, драмы!
Хотя узнать его сейчас мудрено. Правая половина лица в грязных разводах — видимо, пытались оттереть влажной салфеткой, но не слишком старательно. Левая почти сплошь залеплена пластырями, из-под которых видна багровая распухшая кожа. Впрочем, при виде нас пациент садится на кровати довольно бодро. Оторопело выдает:
— Ой!
— Вот именно, что «ой»! — соглашаюсь я. Поставив сумку на постель, подхожу к изголовью. — Ну-ка, посмотрите на меня, Маркус. Как же вас так угораздило?
Тот рефлекторно закрывает левую половину лица ладонью. Стесняется. На руке тоже ссадины и царапины, мизинец туго перемотан бинтом — сломан? Единственный видный мне глаз в красных прожилках от лопнувших сосудов. Замечаю выстриженные и залепленные пластырями участки во влажных волосах. Ушибы? Швы?
— Сам бы хотел знать, как, — бурчит Чэн не очень внятно — то ли рука ему мешает, то ли разбитая губа. — Шел, никого не трогал. Налетели какие-то… — с трудом проглатывает соответствующие эпитеты, с которыми я полностью согласна. — Хорошо, прохожие вызвали полицию. А так оглушили бы, бросили в канал, и…
Продолжать не надо. Стараясь откровенно не рухнуть из-за накатившего вдруг облегчения, я медленно опускаюсь на стул у изголовья кровати. Маркус переводит взгляд с меня на Захарию.
— Но откуда вдруг вы все здесь взялись?
— Со мной связались из госпиталя с вашего мобильника, когда вы еще были на перевязке. Видимо, просто набрали последний номер, на который звонили, — отвечаю я.
— Вот как, а… — Захария перебивает его деловитым вопросом:
— Но что вам понадобилось ночью в Гейланге?
Смотрю на Чэна с ожиданием: все знают, что Гейланг — район с дурной репутацией, и уж совершенно не то место, где можно без опаски для кошелька и здоровья гулять по ночам в одиночку. Чэн осторожно косится на меня, отвечает тоже аккуратно:
— У меня там была назначена встреча…
— С кем и где? — продолжает гнуть секретарь свою линию, и я невольно морщусь: понятно, что Захария относится к Чэну подозрительно, но все же это не основание устраивать допрос прямо на больничной койке! Подозреваемый-пострадавший уже знакомо почесывает бровь мизинцем (правой руки с капельницей) и ухмыляется — в силу своих ограниченных возможностей.
— Не в борделе, к моему громадному сожалению, и даже не в наркопритоне! Просто деловая встреча двух коллег, занимающихся одним бизнесом. Место, кстати, выбирал не я. Давно пытаюсь договориться с тем паршивцем, разделить сферу влияния, так сказать, чтобы мне наконец перестали вставлять палки в колеса…
— А ваш «коллега», похоже, предпочел решить проблему с вами раз и навсегда! — припечатывает Захария. Чэн удивленно опускает руку, которой всё прикрывал лицо: кажется, такой вариант ему в голову до сих пор не приходил. Отзывается неуверенно:
— Да ну, Шэн Пинг не такой! Подстраивать всякие мелкие пакости, делать антирекламу, подавать на меня бесконечные жалобы во все инстанции, чтобы помешать и разорить бесконечными проверками и штрафами, — это в его духе, но идти на смертоубийство…
— Ну, как мы видим, вы всё еще живы! — резко заявляет Лэй. — Вероятно, вас хотели лишь немного припугнуть.
Немного? Я обвожу взглядом избитого мужчину, и у меня вновь сжимается сердце. Хорошо, Чэн такой крепкий и выносливый, по словам звонившей словоохотливой медсестры, еще и сдачи давать умудрялся. А ведь всё могло закончиться совершенно иначе…
  
Захария щурит красивые глаза
— А этот ваш… Шэн еще не звонил? Не удивлялся, что вы до сих пор не явились на встречу?
Маркус берет с тумбочки мобильник, вертит его в руке. Экран в трещинах — девайсу тоже изрядно досталось.
— Нет.
— Все-таки советую рассказать полиции об этом вашем конкуренте!