Долгое падение
Капкан смыкается на ноге Даудолла. Зубья его настолько остры, что он даже не чувствует, как они в него вонзаются.
Это весьма неплохой рисунок револьвера «Уэбли». Мануэль гордится своим рисунком, Даудолл ощущает это и делает ему комплимент:
– Вы очень искусный художник.
Мануэль пожимает плечами. Он уже это знает.
– Могу я взять рисунок?
Мануэль, похоже, польщен.
– Конечно, почему бы и нет.
Даудолл вкладывает рисунок в свои бумаги. По закону он не может забрать с собой любое сообщение заключенного, если только он не его юрист.
– Благодарю вас, мистер Мануэль. – Даудолл встает, чтобы уйти.
– Значит, вы подадите прошение, чтобы меня выпустили под залог?
Глаза Мануэля скользят от бумаг к лицу Даудолла, и по его лицу расползается хитрая улыбка.
Даудолл застывает. Он здесь не ради безнадежного прошения об освобождении под залог, о котором Мануэль говорил на их предыдущей встрече. Они оба знают, что Мануэль не добьется такого освобождения. Кражи со взломом, за которые он сидит, оставили множество свидетельств его пребывания в чужих домах: наполовину съеденная и брошенная еда, земля на ковриках, оставленная его каблуками, спиртное, выпитое из бутылок. Безнадежно подавать прошение о залоге, и Мануэль достаточно хорошо знаком с законом, чтобы понимать это. Но если Даудолл ответит на вопрос Мануэля, их разговор превратится в разговор клиента с юристом. По закону Даудолл никому не сможет передать то, что Мануэль ему только что рассказал. Однако тогда он сможет забрать из тюрьмы рисунок револьвера на совершенно законных основаниях.
Даудолл чувствует: Мануэль полностью понимает, в какое положение поставил его. Вопрос о выходе под залог никогда не был его самоцелью; он стремился поставить Даудолла именно в такое затруднительное положение. Мануэль проделал все намеренно.
Вероятно, впервые в жизни уложенный на обе лопатки юрист собирает свои бумаги. Он собирается сказать: «Я здесь не для этого…» Он собирается сказать: «Мы обсудим ваш вопрос в другое время».
Но язык не слушается его.
– Да.
Поражаясь самому себе, он поворачивается и выходит.
Об этой части их встречи Даудолл в суде не рассказывает. Она делает все его показания не имеющими законной силы. Она делает его плохим юристом, который предает своих клиентов и которому нельзя разрешать практиковать.
Вместо этого он рассказывает суду, что, покинув тюрьму, тут же попытался убедиться в достоверности информации, которую передал ему на той второй встрече мистер Мануэль.
– И это рисунок пистолета, который дал вам мистер Мануэль во время того разговора?
М. Дж. Гиллис протягивает листок бумаги с ярлычком «Улика Короны, 41» в сторону свидетельской трибуны.
– Этот рисунок револьвера мистер Мануэль дал вам во время той беседы?
Даудолл смотрит на листок.
– Да. Это рисунок «Уэбли», который передал мне Питер Мануэль.
– И именно таким типом револьвера воспользовались, чтобы убить миссис Уотт, Вивьен Уотт и миссис Браун?
Все они знают, что таким. Настоящий «Уэбли» лежит прямо здесь, перед ними, на столе с уликами.
– Насколько я понимаю, да, – отвечает Даудолл. И добавляет: – И у него есть особенность. Как видите, на рисунке отсутствует кольцо для ремня, и на настоящем револьвере – тоже.
– Кольцо на основании рукояти?
– Да, с помощью которого револьвер обычно прицепляют к поясному ремню.
«Уэбли» был излюбленным оружием по время Великой войны [21]. Офицеры и солдаты прицепляли револьвер к своим ремням «Сэм Браун» [22] шнурком, чтобы не потерять оружие, даже если выронят его в пылу или ужасе битвы.
– Вы отправились в полицию с этой информацией, мистер Даудолл?
– Да, отправился.
Даудолл не говорит: «Я пошел прямиком в полицию». Он не говорит суду, что, рискуя своей профессиональной репутацией, ушел от Мануэля, сел в «Бентли», поехал в тихий уголок маленького поля и там понял, что плачет. Что он в панике, в ужасе и плачет.
Даудолл был взбешен, что грязный омерзительный человек понял, как одурачить его перед законом. Закон защищал его от таких людей. Даудолл верил, что закон – его оружие, а не слабость.
Но суд слышит лишь, как Даудолл говорит:
– Да, отправился.
Те, кто сидят ближе к нему, замечают, что он быстро моргает; видят, что края его век краснеют. Они знают, что тут есть нечто большее, чем «да, отправился», но никто не спрашивает его об этом.
Гиллис быстро продолжает:
– И как полиция поступила с той информацией?
– Они поехали в дом семьи Мануэля, в Биркеншоу, и обыскали сад.
– Зачем?
– Они искали револьвер, который он нарисовал. Или недостающее поясное кольцо.
Позже Даудолл услышал, что Мануэль хвастался этим в тюрьме. Он рассказал другому клиенту Даудолла, что смог заставить полицию рыться в саду его матери в поисках того, что он положил на свою койку в Барлинни. «Ха-ха. Обязательно расскажи Лоренсу, ладно?» Мануэль говорил Даудоллу, что знает – тот нарушил правило конфиденциальности, совершил преступление. А известно об этом только ему одному.
Краешком глаза Даудолл видит, как Мануэль наклоняется вперед на скамье подсудимых и что-то шепчет своему адвокату. Ухмыляется и шепчет. Мануэль может воспользоваться этими фактами и добиться, чтобы показания Даудолла или рисунок не приняли в качестве доказательств. Даудолл не понимает, почему Мануэль не велит своим адвокатам именно так и поступить. Мануэль организовал сложную игру, а потом забыл воспользоваться ею или пренебрег такой возможностью. А может, он собирается воспользоваться ей для того, чтобы уничтожить Даудолла, вместо того чтобы спасти собственную шею от петли… Хотя на нем и висят обвинения в восьми убийствах, шесть из которых – убийства женщин, а одно – убийство десятилетней девочки, Даудолл чувствует, что только он один понимает всю глубину злобы Питера Мануэля.
Гиллис прерывает ход его мыслей:
– Значит, полицейские сочли эту историю вполне достойной доверия, раз искали револьвер?
– Похоже, так.
Даудолл показал полицейским рисунок револьвера, и они сказали – да, это может быть тот самый револьвер. Тогда Даудолл рассказал, что Мануэль выложил ему множество подробной информации о доме Уотта. Даудолл еще там не был, можно ли ему отправиться туда и взглянуть?
Полицейские отвезли его в дом Уотта, до сих пор огороженный, до сих пор находящийся под охраной офицера полиции, детектива-сержанта Митчелла. Манси, старший офицер из Ланаркшира, ожидал Даудолла на улице. Он приехал, поскольку услышал, что в просьбе Даудолла упоминается Мануэль. Мануэль живет на участке Манси, и тот его ненавидит.
Он ведет Даудолла по улице в бунгало Уотта.
– Питер Мануэль, наверное, лжет, мистер Даудолл. Этот грязный преступник все время исповедуется в громких делах. Он так играет. Он исповедуется в большом ограблении банка в Лондоне, а потом предъявляет алиби. Он заявляет, что был гангстером в Нью-Йорке, – но его семья переехала из Нью-Йорка, когда ему было пять лет, в начале Великой депрессии. Он рассказывает людям, что его папуля умер на электрическом стуле в Америке, но он живет со своим папулей, который работает в Управлении газовой промышленности. Мануэль говорит, что он художник, что он писатель, что он шпионит на янки. Питер Мануэль рассказывает полную лажу. Он – известный лжец. Его ложь настолько безумна, что иногда начинаешь гадать – понимает ли он вообще, что лжет. Он сексуальный маньяк.
Безумец.
Дом Уотта находится на Феннсбанк-авеню в Бернсайде, Саутсайд [23]. Это длинная улица с крепкими обособленными виллами с большими садами и подъездными дорогами для машин.
Даудолл идет по дороге к двери и видит разбитое стекло, видит, как рука Мануэля скользит в дыру в стекле, поворачивается вбок и открывает дверь, в темноте.