Ведун (СИ)

Но не все так просто.
Нож у Бурого в сапоге силу из недруга тянет, как кровь попробует. Волохов же посох напротив, не тянет — вливает.
Горло у Бурого словно комом жарким затворило. Ни крикнуть, ни вдохнуть.
Но испугаться он не успел. Потому что сглотнул горячий ком. И тот проскользнул в нутро, расползаясь сначала тем же чужим жаром… Чуждым, но приятным. Словно с мороза сбитню горячего хлебнул.
  
А потом Бурый перехватил посох и по наитию взял да и поцеловал зубриную голову пониже челки.
И сразу стало хорошо. Жар обратился живой силой, потек во все члены. Будто зелья бодрящего Дедкина глотнул, только шибче. Даже порты спереди встопорщились от избытка силы. Бурый двинул шуйцей и схваченный Бирючем рукав освободился.
— О как, — озадаченно ухнул старший волох и дернул посох к себе.
Бурый мог бы удержать посох, но не стал. Хоть и хотелось.
— Это что ж такое деется, наставник? — пробормотал молодой волох. — Его ж д' о лжно было…
— Выходит не должно, — проворчал старый, глядя на Бурого будто на снесшего яйцо петуха. — Чтоб от серой масти бурый телок народился… Ох! Не люблю такого. Как бы не к лиху.
Бурый напрягся. Дедко предупреждал: никто не должен проведать подлинное имя, пока ученик в силу не войдет.
Но нет, не угадал волох. Просто к слову пришлось.
— Ты, боярин, не трясись, — сказал волох Бирючу. — Не будет от нас вреда женке твоей. Не станем мы с ведуном бодаться. С этим не станем. А ты, ведун, делай, что хотел. А мы поглядим. А то вдруг ты болезной присунуть решишь, — и показал корявым пальцем на вставшие спереди колом порты Бурого.
— А хоть бы и так, — весело (не узнал, не узнал имечко!) отозвался Бурый. — Могу и присунуть. Хоть ей, хоть… — Поглядел на злющего молодого волоха и решил не дразнить. Не до него. Сила просилась наружу, искала, куда войти. И теперь Бурому не составит труда выдрать сквернавца из тиуновой женки. И отвара не надобно.
Бурый повернулся к болящей. Ага. Дышит ровно. Спит. А пакостник-сквернавец уже не расплылся вольготно, а сморщился, затихарился в пяте, силясь быть незаметным.
Ух и посох у волоха! Небось, не одну седмицу силу копил. А теперь все его, Бурого. А нежить, хоть и неразумная, а не заметить не могла. Бурый для нее стал как солнце для филина. Ишь, скукожился мелкой черной точкой в мелкой ранке.
Был бы таким вчера, может и вовсе не разглядел его Бурый. Но теперь все. Теперь то он знает, кого и где искать. Ну, хитрован, поиграем в прятки!
Бурый полез в сапог, вынул ножик, тот, что для силы… Дух в нем забеспокоился, затрепыхался: не нравилась ему сила, Бурым принятая.
— Постой-ка! — подал голос старый волох. — На вот этот!
Бурый отказываться не стал, принял.
Ух ты. Наговор на ноже затейливый, сразу и не распутать. Ясно, что тоже на силу, и что чары на нем поискусней тех. что Дедко на ножик Бурого положил. Двойные чары. Хочешь тяни, хочешь отдавай. Такому Дедко Бурого не учил.
Что интересно: ножик волохов лег в руку как родной, сразу признал. Но тут уж Бурый сам разобрался. Это он ту силу, что в Буром, признал. Ножик сей — посоху волохову младший братишка. Ручка из того же ствола резана.
— Пользуйся, — поощрил старший волох.
«Пользуйся», не «дарю». Значит можно взять и не отдариваться.
Чуялось: есть в этом «пользуйся», подвох. Ну да и ладно. Уж больно ножик хорош. Сам небольшой, в пядь, из железа кованого, в масле каленого, в рукояти — камешек. Кровавик. И вот это славно. А нынешнему случаю и вовсе в струю.
Бурый тянуть не стал, попросту уколол пораженную пяту женки вороненым острием…
И все получилось. Легче легкого.
Сквернавец и трепыхнуться не успел, как его каленым железом через руду-кровь прихватило и втянуло. До сего Бурый думал погань расточить. Но так даже лучше вышло. Сидеть теперь сквернавцу в камне, пока Бурый его судьбу не решит.
Теперь — попроще дело. Бурый достал из сумы пахнущую плесенью мазь, ту, которая от гнили помогает, наложил густо на пяту, сухими листиками подорожными накрыл крест-накрест, в бересту завернул, закрепил.
Гниль, она такая. И без сквернавца сгубить может.
— И что теперь? — дрогнувшим голосом спросил Бирюч.
— Три дня не снимать, — сказал Бурый, зашнуровывая суму.
— А потом что?
— А потом — все. Поправится твоя женка. А обереги я тебе сам сделаю. Не такие, как этот, — Бурый показал пальцем. — Надежные.
— А ведь прав ведун, — сказал старший волох. — Пустой оберег. Никчемный.
— То не мой! — быстро ответил молодой волох. — То Наня работа.
— Не работа, а стыдоба, — проворчал старший волох. — Меня Гудиславом зовут, ведун.
— А ты меня Младшим зови покуда, — ответил Бурый.
— Ведуны они такие, — сказал старший, обращаясь к младшему волоху. — Истинное имя никому не скажут, покуда не окрепнут. Наставника его Волчьим Пастырем зовут, а имя этого только он и знает. А может и нет у него настоящего имену покуда. Ну да Младший, так Младший. Коли есть желание, приходи на капище к нам. Волох тебе имя даст.
«Уже дали, без тебя обошлись», — подумал Бурый. Но отказываться не стал. Когда такие, как этот Гудислав, в гости зовут, это дорогого стоит.
— Приду, — сказал он. — Но не нынче.
Дедко точно не против будет. Сам же велел на капище Волохово наведаться.
Старший пихнул молодого, который слушал, аж рот приоткрыв от удивления. Тот очнулся и тоже представился:
— Звенияр я.
Бурый кивнул уважительно. Когда к нему по-доброму, и он так же. Нет больше меж ними обид.
— Гостей-то примешь, боярин? — спросил старший волох, оборотясь к Бирючу.
Тот глядел на спящую жену и слезы текли по его щекам, ныряя в бороду.
Услышав вопрос, Бирюч встрепенулся:
— Сей же час распоряжусь!
И кинулся из кельи наружу.
Бурый взял чашку с ненужным теперь настоем, понюхал и вылил в ночной горшок.
— Ты прав, — сказал он. — Яд это. Только иной раз и от яда для здоровья польза бывает.
— Да ведаю я, — с досадой проговорил младший волох. — Откуда мне было знать, что ты — наш?
— А я не ваш, — усмехнулся Бурый. — Я — Волохов.
— Так и мы его!
Не понял Звенияр.
А вот Гудислав понял: прикрыл рот рукой.
Но Бурый и не собирался болтать лишнее.
  
Глава 35
 
Зима прошла, не задержавшись. Когда воды вскрылись, Дедко с Бурым из Нового города собрались уходить.
Ушли бы и раньше, но Дедко вдруг захворал. И болезнь у него была непонятная. Кто-то взялся силу из него тянуть. Кто-то, кому Дедко был не чужой. Дедко даже сначала на Бурого подумал, но понял: не он. Как не крепился Дедко, как не исхитрялся, а сила все равно уходила. Теперь помалу, но неостановимо. Словно вода из дырявой мисы. И не защититься. Будто в самой середке, там, куда никому, кроме самого ведуна доступа нет, дырочка образовалась.
Дедко за Кромку ходил, на помощь Госпожи уповая, и тоже напрасно.
Хорошо, были у Дедки Бурый и Морда. Не давали иссохнуть. Особливо Бурый. Сила ж в нем двойная. И та, что не от Госпожи, в дыру не уходила. Рассеивалась со временем, да. Но это как раз понятно. Для Дедки она — как брюква для волка. Живот набить можно, но толку чуть. И все же толк был. Очень вовремя волох Бурому ножик свой позаимствовал. Одно упование: вернется Дедко на заповеданную ему землю и закроется брешь.
Неожиданно трудным вышло прощание с Родой.
— Прикипела к тебе, — призналась воительница. — Хороший ты. Была б помоложе и не та, кто я есть, непременно замуж за тебя попросилась бы.
— А мне ты всем хороша, — возразил Бурый. — И мне… — подумал немного, добавить ли, что люба, но не стал. Вместо этого сказал: — Я ведь тоже тот, кто я есть. Ведун. Со мной ой как не просто.
  
— А я б рискнула, — Рода глянула прямо в глаза, нет, прямо в душу. И решилась, сказала: — Захочешь меня видеть, дай знать. Я приду.
— А если нет? — Бурый улыбнулся, показывая: не всерьез сказал.