Английская портниха
Сестра Бригитта. Ее рассказ оживил воспоминания, реанимировал труп, препарированный мистером Харрис-Джонсом. У Ады мурашки побежали по коже. Она слышала грохот бомб и вопли, чувствовала запах взрывчатки и гари, и страх, от которого было не продохнуть в тот день в Намюре.
– Если бы вы отказались ухаживать за ними, – задал вопрос мистер Харрис-Джонс, – вас бы расстреляли?
– Всякое могло случиться, – ответила сестра Бригитта. – Мы не стали проверять.
– Вы даже не попытались сопротивляться?
Монахиня смерила взглядом Харрис-Джонса и, казалось, все про него поняла.
– Наше призвание – опекать пожилых и немощных, где и когда это необходимо. Наше призвание не подвластно ни политике, ни войне. Как и старость.
– Высокие принципы, – обронил Харрис-Джонс. – Удобно, когда имеешь дело с самым чудовищным режимом в истории, верно?
– Однако те, кто отказывается от принципов, скатываются в цинизм. – Сестра Бригитта смотрела на него в упор. Обвинитель первым опустил глаза и принялся перебирать бумажки на столе. Сестра Бригитта нацистов ставила на место. И какому-то пронырливому сутяге не сбить ее с толку, пусть даже он выступает от имени короля.
– Как я понимаю, по окончании войны вы не сразу уехали из Мюнхена, но задержались там на некоторое время, – продолжил допрос Харрис-Джонс. – Можете сказать почему?
– Мы не могли покинуть наших стариков. До тех пор, пока не убедились, что о них есть кому позаботиться должным образом.
– Подсудимая, Ада Воан…
– Сестра Клара, – перебила обвинителя монахиня.
– Сестра Клара. Так ее тогда звали?
– Да.
– Она работала вместе с вами?
– Да. Она не училась на медсестру, но могла выполнять менее сложные обязанности.
– И она вела себя как монахиня?
– Да, – ответила сестра Бригитта. – Разумеется.
– И нацисты так и не догадались, что она не та, за кого себя выдает? Даже вопреки тому, что она была беременна?
– Она носила рясу с чужого плеча, доставшуюся ей от монахини, которая была много крупнее. Беременность была незаметна.
– А затем она родила?
– К счастью, без осложнений. Ребенок родился ночью. Камера, где мы спали, находилась далеко от охраны, они ничего не услышали.
– Стечение обстоятельств?
– Нет, благая удача. – Сестра Бригитта улыбнулась: – Мы молились. (Ада помнила эту улыбку.) Дева Мария не оставляла нас своим попечением.
– А младенец? Что с ним было дальше?
Сестра Бригитта помедлила с ответом, взглянула на Аду. Кого она видела за выгородкой для подсудимых? О чем она думала в этот момент?
– Ребенок родился мертвым.
Нет. Его нежная мраморная кожа с пурпурными и синими прожилками – как у обложки молитвенника. Ада приподняла край полотенца, чтобы запомнить его личико. Припухшие глаза Томаса были закрыты, по бокам глубокие складки. Стиснутые кулачки прижаты к щекам. Лысое гладкое темечко, дочиста отмытое от крови и слизи. Голые плечики, худенькая шея с кое-где обвисшей кожей. Он спал.
Живой.
Он был жив. Ада помнила, как затрепетал черный орарь, лежавший в саквояже отца Фриделя, от дыхания Томаса, как раздулись его ноздри, когда воздух наполнил его легкие, как шевелилась грудь, вдох, выдох, вдох, выдох. Это было его дыхание, а не ветерок, поднятый ею, когда она защелкивала саквояж.
Сестра Бригитта окрестила его, чтобы он не попал в чистилище, и взяла Аду за руку после того, как они попрощались с отцом Фриделем:
– Да упокоится с миром его маленькая душа. Повторите это за мной, сестра Клара.
– Нет, – воспротивилась Ада. – Он не умер.
– Повторите за мной, сестра Клара, да упокоятся с миром души всех праведников усопших милостью Господней, аминь.
Нет. Томас был живехонек, крошечный удалец.
– Он был жив! – закричала Ада. – Сестра Бригитта, он был живой!
– Мисс Воан, – сказал судья, – вам пока не дали слова.
– Что произошло потом?
– Священник помог нам. Он вынес тело ребенка в своей сумке.
– Куда?
Сестра Бригитта пожала плечами:
– Мы не знаем.
– Куда он дел тело ребенка?
– Мы не знаем. Но тогда хоронили почти каждый день. Он мог украдкой подложить тело младенца в гроб какого-нибудь старика. Никто бы не заметил.
– А сестра Клара?
Монахиня опять посмотрела на Аду. С нежностью, но и с раскаянием.
– Ей было трудно с этим смириться.
– С тем, что он умер?
– Да.
– Что вы сделали?
– Послеродовой упадок сил – тяжелый период сам по себе, – ответила сестра Бригитта. – Мы не могли допустить, чтобы ей стало еще хуже. Из соображений осторожности мы решили не перечить ей.
– Лгали, хотите сказать? Позволили ей верить, что ребенок жив?
– Порою ложь служит во благо. Господь прощает эти мелкие грехи.
Нет, думала Ада, нет. Все было не так. Томас был жив. И сестра Бригитта это знала. Почему она сейчас говорит совсем другое?
– А когда она вернулась к вам в конце войны, вы по-прежнему придерживались вашей благой лжи?
– Пришлось, – ответила сестра Бригитта. – Она была в жутком состоянии. Полумертвая, полубезумная. Такого известия она бы не перенесла.
– Она пыталась найти своего ребенка?
– Да.
– Вы и тогда не сказали ей правды?
– Мы думали, будет лучше, если она попробует его найти и поймет, что это бесполезно, следов не сыскать. Эта надежда – единственное, что привязывало ее к жизни. Скажи мы, что ребенок умер, неизвестно, выжила бы она.
– Вы знали, что она лгала вам?
– О чем, простите?
– О своем замужестве.
– Я не берусь об этом судить.
– Сестра Моника сообщила вам, что Ада Воан не состояла в браке со Станисласом фон Либеном. Ее паспорт был выписан на фамилию Воан. На ее девичью фамилию. У нас имеются письменные показания сестры Моники, данные под присягой. Уважаемое жюри, – Харрис-Джонс повернулся к скамье присяжных, в руках у каждого была стопка бумаг, – пункт первый в вашем списке. Ада Воан носила не обручальное кольцо, но то, на которое вешают занавески. – Он снова посмотрел на сестру Бригитту: – Вы не могли не знать, что она лгунья. Мастерица рассказывать байки.
– Шла война, – сказала сестра Бригитта. – Все было так зыбко, ужасно. Мало ли что сделает человек, чтобы выжить. Я никого не стану за это порицать.
– Вы говорили, что были выше войны.
– Вы передергиваете мои слова. Я сказала, что старость не ведает войны.
Вот как они действуют, эти юристы. Тычут в нос фактами, но только теми, что им подходят, а потом складывают из них картинку, где все вкривь и вкось, как в зеркале на ярмарочном аттракционе, что показывает тебя то коротышкой, то жердью. Аде хотелось крикнуть присяжным: неужели вы не видите, что он делает?
– Ада Воан навещала вас, когда вы вернулись в Англию?
– Увы, нет, – покачала головой сестра Бригитта. – Я была бы ей рада.
– Позвольте спросить еще раз: вы уверены, что ее ребенок умер?
– У него не было пульса, сердцебиения, он не дышал. Младенец родился мертвым. Ни малейших сомнений.
– Выходит, Ада Воан лгала, когда говорила, что он жив.
– Она обманывала себя. Существенная разница.
– Выдумщица, – подытожил мистер Харрис-Джонс. – Никакой разницы.
Сестра Бригитта спустилась со свидетельского места, поцеловала свой крестик и вышла из зала, не взглянув на Аду. Следовало навестить ее, нехорошо, что не навестила. Но о чем бы они стали говорить? А помните, как… Что за удовольствие, что за радость оглядываться на те годы? Лишь пустота внутри и печаль.
Первый день судебного заседания закончился, и Ада вернулась в камеру. Явился мистер Уоллис с бутербродами и бутылкой имбирного пива, физиономия как у обиженного кролика.
– Ребенок был мертв. Вы мне этого не говорили.
– Я не знала, – ответила Ада. Признания сестры Бригитты звенели у нее в голове, рассыпаясь визгливым эхом. Ей хотелось биться головой о стену, чтобы вышибить этих демонов, пусть и вместе с мозгами.