На острие победы
«Тут и одного достаточно!» Машков, подскочивший к противнику, ловким движением выхватил «Вишню» и всадил нож в шею водителя. Чтобы не созерцать картину агонии убиенного и фонтаны крови, сержант с силой ударил кулаком в ухо немца, отчего тот сразу затих. Проверив первого мертвого и убедившись, что пуля поразила его через спину в сердце, разведчик стал освобождать транспорт от тел, шмонать их и сбрасывать все трофеи в коляску, в которой, к сожалению, не оказалось пулемета. Но два «МП-38/40», подсумки с запасными магазинами, две гранаты, термосы с кофе, сигнальная ракетница и куль с сухим пайком оказались достаточной добычей. Карты не оказалось, документов, кроме пропуска в закрытую территорию, тоже, но это уже была удача. Сначала, решив махнуть до своих, Машков застыл в нерешительности. «А что до своих? Я еще не нашел литерный и место его схрона. С чем возвращаться и что я скажу? Товарищ командир, видел много немцев, шастающих по железке… И все! Но ведь уже темно, скоро час «Ч», еще чесать до своих! Блин. Чего делать-то? Обратно в разведку? Так… А если… Оп-пачки, шлепнул я Варьку по попочке! Идея…»
Машков, кряхтя и матеря рослого фрица, усадил один из трупов в люльку поставленного на все колеса транспортного средства, закинул автомат за спину, винтовку и другое оружие в коляску на колени мертвого немца. Сбегал и нашел мирно пасущуюся лошадь, привязал ее к дереву и пожелал ей дожидаться его или нового хозяина. Вернулся, завел заглохший было мотоцикл и, сев в него, погнал к тому переезду, который так тщательно охраняли фашисты.
Издалека патруль принял его за своего, приветственно помахал, даже пошутили в его адрес, что волков бояться – в лес не ходить. Старая русская поговорка, оказывается, была в ходу и у немцев. Машков отмахнулся от них как от мухи, поправил плащ поверх жандармской полевой формы и поехал дальше. Кругом сновали гитлеровцы, занятые какой-то суетой, но ни стройматериалов, ни средств защиты и маскировки не виднелось. Машков немало изумился этому, боясь выкроить из сердца ту единственную мысль о наличии здесь поблизости литерного, чтобы не спугнуть удачу.
Искомый спецсостав с громоздким сооружением под брезентом он увидел со ста метров, будучи остановленным очередным патрулем. Ребята поперек пути мотоцикла встали серьезные: рослые эсэсовцы-волкодавы с автоматами наготове, пулемет в кустах стволом на гостя, суровые мужественные лица, острые пронзительные взгляды.
По жесту переднего из них сержант понял, что лучше разворачиваться и ни метра вперед. Иначе эти парни грозили рассмотреть смежников из мобильного патруля поближе, спросить документы, ответить на пару колких вопросов, а то и вообще пустить очередь в грудь. Машков бросил косой взгляд в сторону литерного, который двигали, громко шипя, два паровоза. Огромный танк под необъятным чехлом выказывал наружу пару длинных орудий бог весть какого калибра. Бугор с характерно торчавшим от одиночной пушки брезентом позади головной передней башни говорил о том, что «Крыса» снабжена тыловой защитой тоже немалого калибра. В глаза бросились восемь кругляков железных колес платформы, смотрящая в темно-синее небо зенитка перед танком, обилие обслуживающего персонала, суетящегося возле литерного.
Эсэсовец, начавший подозревать что-то неладное в поведении любопытного коллеги, строго окликнул сержанта, отчего Машков вздрогнул и прибавил газу, голова сидящего в люльке трупа дернулась, каска слетела и упала в песок, перемешанный с хвоей.
– Б..! – вырвалось у него, отчего опешил не только он сам, но и стоявшие в пяти метрах позади немцы.
«Влип, очкарик!» – мелькнуло в мозгу, рука нажала акселератор, мотоцикл чуть не встал на дыбы, но спасла устойчивая коляска. Голова убитого фрица безжизненно свесилась набок, как башка кукольного Петрушки, эсэсовец раскрыл рот, силясь крикнуть что-то ужасное и понятное всем, рука его уже начала передергивать затвор «МП-43».
«Деру, на хрен!» Машков низко пригнулся, движок яростно загудел, транспорт устремился прочь. Вслед раздалась неприцельная очередь, потом более меткая, еще и еще. Патрульные засуетились, бросились в разные стороны исполнять каждый свои обязанности, но Машков уже выиграл форы у противника – он мчался по лесной дороге, наплевав на корни, ветки, шишки, повороты и ямы, кочки и боль в плече. Пуля все-таки попала в него, заливая локоть теплой кровью. Каска на голове и автомат на спине спасли от двух других, чиркнувших по их металлу.
Через пять минут сержант уже находился возле лошади, быстро стягивая рану ремнем, снятым с мертвого фашиста, и забирая трофеи из заглохшего мотоцикла. Уже невдалеке маячили фары преследователей, разведчик, кряхтя, залез на кобылу и саданул каблуками ее по бокам. Они быстро исчезли в черных кустах, направляясь в чащу леса. А на опушке долго еще доносились треск автоматов и гудки мотоциклов.
* * *– Я не могу… Я не имею права торчать тут, когда командир погибает! – Селезень ходил взад-вперед, вытоптав порядочную полянку среди дикорастущего кустарника. – Лиза, разреши мне? Я пулей сгоняю, поснимаю нескольких особо ретивых и вернусь. Полчаса, а?
– Нет, Сережа! Я за старшего, я получила приказ лейтенанта. Все, либо ждем тут, либо пойдем на восток… когда затихнет пальба.
Пешкова с трофейным автоматом, наставленным на лежачих пленных, сидела на коленях в траве и утирала слезу, все никак не усыхающую уже четверть часа. Она внимательно прислушивалась к стрельбе, доносящейся с запада. Там, в районе мельницы, командир и старшина вели неравный бой с фашистами, обнаружившими их отряд. Шишкин с Матвеичем рванули на ту сторону железки в поисках литерного, от Машкова не было вестей, как и его самого. Все это удручало девушку, нервировало, пугало. Она искоса поглядывала на рядового Селезня, возбужденного своей немощью и несостоятельностью помощи товарищам. Боец прямо рвался в бой, готовый снарядом полететь в гущу врага. Он плевался и чертыхался, рубил ножом ветки куста и периодически обострял слух.
– Я только гляну, я вон на тот бугорок, Лизка, гляну, что и как там…
– Отставить, рядовой Селезень! Я сказала «стоять»!
– Да ну тебя, баба, ядреной кочерыжкой! Не могу-у… Отпусти, Христа ради прошу!
Пленные недоуменно переводили взгляды с него на радистку, в мозгах немцев бурно клокотали самые разнообразные мысли: о затекших руках и боли в спинах, о страхе за свои жизни, о близости расплаты, об этих строптивых русских, рвущихся в бой и не боящихся смерти, о судьбе командира диверсантов, явно погибающего под натиском превосходящих сил штурмовиков. И если Гейнц еще как-то держался молодцом, с честью офицера вынося все неудобства и боль саднящих ран, то агент Абвера скис и поник, молясь о спасении и чуде.
– Ты меня бросишь с этими «языками»?! Важными и опасными пленными?! Вопреки приказу командира? – Лиза ударила автоматом по земле, навзрыд крича в сторону беснующегося товарища.
– Я на пять минут. Я командира гляну. Если… Если они его взяли, то сделаю то, что он хочет, что приказал бы в такой ситуации… Лиза, милая, отпусти! Я пулей.
– Они еще… – Пешкова застыла, перестав реветь, поняв вдруг, что стрельба и уханье взрывов стихли… – Неужели все? Сергей, неужели…
– … Я туда-обратно мигом. Все, встретимся вон у того колка. В темноте махом проскочу, жди, бди этих…
Селезень тряхнул винтовкой, обмотанной черными тряпками и кусочками настриженных листьев, поправил автомат на спине и ринулся в кусты. Треск веток быстро затих.
Лиза долго вслушивалась в тишину ночи, вскинула личико на проблеск луны из-за тучи, которая тут же пропала вновь. И с ненавистью посмотрела на пленных. Ствол автомата поднялся, затвор лязгнул под большим пальцем ее руки, в абсолютной темноте офицеры поняли, что им настал конец.
* * *Вторая пуля срезала Матвеича, когда он перестал палить из станкового пулемета и начал менять ленту. Недавнее попадание первой в плечо только обожгло бойца – после страшных ран, нанесенных его спине нацистки настроенным мальчишкой, эта показалась уколом. Их бронемашина, искусно ведомая Шишкиным по буеракам и кювету железнодорожной насыпи, изъездила километр по соседнему с мельницей квадрату, помогла огнем и своим грозным появлением группе прикрытия командира и снова ретировалась в лес.