На острие победы
– А сколько времени можно выходить в эфир, будучи, например, в окружении немцев и их пеленгаторов?
Пешкова изменилась в лице, вспомнив одно из положений инструкции радиста-разведчика, о котором сама же недавно говорила Неупокоеву.
– Максимум тридцать секунд короткими знаками текста с минимальным размером слов.
– Вот то-то же и оно! – Сергачев кивнул. – А пеленгатор неподалеку есть, я сам видел, когда брел по лесу. Вон в той стороне. С километр отсюда. Катается вокруг лесополос и по просекам. Да и мобильных патрулей фрицев кругом полно.
– Даже если отправим все сведения сразу, – сказал Шишкин, – накроют нас как пить дать. Смертничками станем, сами себе подписав приговор.
– А мы сюда что, в бирюльки прибыли играть?! – Лиза сжала губы, глаза засверкали гневом, кулачки сжались. – Боишься пасть смертью героя? Во имя Родины, во благо советского народа… Как наш командир… как лейтенант…
– Лиза, прекрати! – Селезень толкнул девушку, на глаза которой навернулись слезы.
– Комсомолка – она и есть комсомолка, блин! – проворчал Шишкин, ехидно усмехнувшись.
– Не тебе чета, беспартийный! – буркнула Пешкова, утирая щеку.
– Отставить, бойцы! – грозно рыкнул Машков, выглянув из шеренги. – Чай, не на политзанятиях. Вводная вообще-то! Продолжайте, Семен Степанович.
– Нет, сразу все сведения мы докладывать в Москву не станем. У нас еще кроме этого задание важное, для которого нужно жить и действовать. Литерный. Нужно мне самому удостовериться, а не только верить словам этого вашего рыжика Ганса.
– Он Хельмут, – поправила радистка.
– Мне все равно.
– Что предлагаете, Семен Степанович? – спросил Машков.
– Можно просто «Степаныч». Разрешаю. Не командный голос и положения устава отрабатываем. Давайте определим наиболее важные сведения и поочередно из разных точек и в разное время сбросим их в Центр. Радиопеленгаторы не должны засечь выход в эфир шифровки Лизы, если каждая из них будет короче тридцати секунд. Так?
– Степаныч, ну, ты прям не паровозник, а матерый диверсант РДГ! – недоуменно усмехнулся сержант. – Когда успел так поднатореть?
– Меня два дня такие спецы мучили и не давали спать, что я, наверное, в самом Берлине смог бы арбайтен, – выпалил Сергачев и засмеялся.
Бойцы тоже захохотали, пока серьезная Пешкова не вставила свое:
– Только не выход в эфир, товарищ техник-лейтенант, а место выхода могут засечь фрицы, успев сузить круг допуска. Извините!
– Точно, девонька. Именно так. Какая информация наиболее ценная и первоочередная? «Крот» в Москве, бутафория литерного или координаты Ставки Гитлера? Ваши мнения.
– Конечно, логово этого хрена! – сразу выпалил Шишкин. – Чего тут обсуждать, когда наша авиация уже сразу сможет после сообщения вылететь и разбомбить его бункер в пух и прах?!
– Верно, боец! Литерный еще подождет, потому что я должен своим глазом удостовериться в его бесперспективности, да и бомберы наши пока больше не прилетят, выбросив меня, – рассуждал вслух Сергачев, похаживая перед шеренгой разведчиков.
– Дык… они, видать, теперича вообще успокоятся, думая, что ночным налетом уже уничтожили грызуна. А это всего-навсего оказалась мельница горящая! – предположил Машков.
– Так оно. Насчет времени выхода в эфир и некоторых условностей мы с Судоплатовым договорились еще на Большой земле, – Сергачев посмотрел на Пешкову, – я тебя, Лиза, посвящу в них сейчас. Слава богу, что не мне теперь придется работать с рацией! «Крыса» в недрах НКГБ подождет, никуда не денется.
– А сколько этот враг успеет нанести вреда, вы об этом подумали? – неугомонная Пешкова вновь проявила свою патриотическую чуткость. – Пока мы тут думаем да рассуждаем, этот предатель может много плохого сделать. Ведь так?
– Хм, девочка моя, угомонись! Мы сегодня же сообщим о нем Центру, но в третьем сообщении. И так. Первое – Ставка Гитлера, второе – литерный, третье – «крыса» в Конторе. Всем ясно?
– Так точно.
– Понятно.
– Крыса на литерном, крыса в Москве… Операция «Крысолов». Прям какой-то отряд санобработки из нас получается! – усмехнулся Шишкин. – Крысоловы, на хрен.
– Точно-о!
– Так, идем дальше, – сказал Сергачев и потряс свертком бумажек, – здесь распоряжение Неупокоеву от начальника 4-го Управления НКГБ Судоплатова. Я должен передать его лейтенанту в случае встречи с ним и вами. Оно не именное для него, а общее для любого командира РДГ, встреченной мною в лесах Восточной Пруссии. Сафонов, Серегин, Заварзин, Неупокоев. Есть распоряжения и для агента «Мазура», но его мы вряд ли встретим – разведчик внедрен в одну из служб гауляйтера Коха, постоянно меняет места дислокации и очень осторожен. Не знаю, встретим ли мы другие группы, ваш лейтенант погиб, но вы живы. Поэтому вручаю эти ЦУ вам, сержант Машков, как моему заместителю, и с ними надлежит ознакомиться именно вам.
– М-мне-е?! – сержант опешил, потерялся, но руку протянул и взял сверток себе. – Понял… То есть так точно.
– Там также сведения о наградных листах. Вам всем по окончании операции присваиваются внеочередные звания и медали «За отвагу». Лейтенанту Неупокоеву… я так понимаю… орден Красной Звезды… посмертно.
– А старшине? – вклинилась Пешкова. – А остальным ребятам?
– Всем медали. Большего сказать не могу. Не знаю. На словах Судоплатов просил передать очень многое, я расскажу, но хочу отметить, что… что Советский Союз гордится своими героями, то бишь вами… живыми и теми бойцами, что сложили головы на чужой земле. Зарубите себе на носу – ваше дело правое, каковы бы ни были результаты операции, какие бы потери ни пришлось понести, но вы уже сделали много! Вы – оружие своей страны здесь, вдалеке от Родины, в тылу врага, которого нужно уничтожать всеми способами. Помните это!
– Служим Советскому Союзу! – тихо вразнобой прошептали воодушевленные речью и наградами разведчики.
– Далее. Что бы ни случилось, маршрут отхода таков. От магистрали на юг до Мелькемена, там через озеро Виштитер по руслу речки через границу в Белоруссию. В Сувалках на автобусной остановке есть афишная тумба, на ней всегда присутствует немецкая пропаганда. Так вот… э-э… на любой из наклеенных листовок фрицев нужно карандашом написать четыре цифры. Первые две будут означать местное время, а две последние – километр тракта Сувалки – Вильнюс. Например, черканете «1902», это и будет означать, что в 19 часов вы будете ждать агента на втором километре тракта. Понятно?
Народ закивал, Пешкова попросила слова.
– Мы разве не все вместе будем выбираться отсюда? И далее каким образом с агентом выйдем из оккупированной территории?
– Хороший вопрос. Который второй. Этого я не знаю, агенту из Центра будет особое и дополнительное распоряжение насчет оптимального вывода нас из тыла. Возможно, придется остаться в Белоруссии, в одном из партизанских отрядов. Позже самолетом вывезут. Не знаю, ребятки. Сейчас главное – доклад в Центр про Ставку Гитлера. И бегом до магистрали. План действий расскажу по ходу. А теперь, если нет вопросов по существу, а то я и так выдохся от напряжения, прошу разойтись и десять минут на сборы. Пешкову Лизу прошу настроить рацию и сверить текст донесения. Вольно.
Бойцы разошлись, радистка схватила родную аппаратуру и быстро настроила ее. Шишкин закинул на дерево провод-антенну, а Машков с Сергачевым уселись возле Пешковой. Зеленый ящичек с серым пультом шириной не более двадцати сантиметров замигал лампочкой, девушка проворно крутила тумблер и регулировала кнопкой поиск частоты.
– Готово, – доложила она, прижимая наушники к вискам.
– Значит, так, девонька, вот такой текст нужно доложить в Центр. Сама прикинь, влезет ли он в рамки ограничений по времени и… как ты там говорила… длине знаков? Только эта информация, и ни слова больше. Сеанс следующей связи сегодня после обнаружения литерного. Давай, Лизонька, действуй!
Радистка кивнула, что-то набросала карандашом в блокноте с обтрепанными краями, сверила текст с картой сигналов, почеркала, послюнявила грифель, снова вывела несколько цифр.