На острие победы
Весна 1943 года в землях Кенигсберга выдалась внезапная, теплая, без дождей и ветра, обещая быть жаркому лету. На небе ни облачка, в густом осиннике, сменяющемся перелесками ольхи и берез, безветрие, даже духота. А на рапсовых полях и позеленевших лугах ощущалась прибалтийская прохлада. Но туда беглецам путь был заказан. Разве что надышаться свежим воздухом перед смертью!
Заслышав звук мотоциклетов, путники свернули в противоположную сторону, но вскоре и там наткнулись на усиленный патруль немцев. Пересидев в кустах и молясь, чтобы ни один «петух прусский» не решился сходить в «зеленку» по нужде, все трое замерли и даже сдерживали дыхание. Пропустив мимо себя колонну мотопехоты и подобрав брошенный тлеющий окурок, решились перемахнуть дорогу и пуститься в бег на восток, прямо по рапсовому полю. Еще и курнуть по разу успели на бегу, задыхаясь и кашляя. Остаток драгоценной сигареты заполонил разум давно позабытым дымком и запахом табака, даже придал некоторых сил.
Узкое поле закончилось, снова троицу поглотила лесополоса, ограничивающая сельхозугодья ровными прямоугольниками по пять гектаров. И вновь спасительная чаща.
– Старшина, долго еще чесать? – выпалил сержант, не привыкший бегать на столь длинные расстояния. Ему и в танке хорошо было, его родная «тридцатьчетверка» гоняла так и там, где не нужно было чапать на своих двоих. Жаль, что в том последнем бою она приказала долго жить – сначала подрыв на противотанковой мине, а потом мишень для «Тигра-I». Хорошо хоть, экипаж успел выбраться, за исключением механика-водителя, которому мина оторвала ноги. Бедняга умер сразу от болевого шока.
– Чем дольше… тем живее! – пробурчал Белей, грязным локтем утирая пот с чумазого лица. – Пока не сдохнем… Бежать… Бежать, паря, что есть мочи!
– Уже сдохли… Не могу-у… – запричитал Кочергин, спотыкаясь и припадая на одно колено.
– А ну… сопля, чеши-и, твою мать! Иначе всех… под монастырь…
Где-то недалеко раздался паровозный гудок, затем еще и еще. Слева заурчал бронетранспортер, бибикнул клаксон мотоцикла. Старшина свернул вправо, ускоряясь, сбежал в овраг, заросший вербами. Солдаты попадали прямо в грязь болотины, а из небольшой лужицы, спрятанной от солнца в тени кустарника, стали жадно хлебать воду. Пили и умывались, пока не взбаламутили спасительный водоемчик. Прислушались.
– Вот же, блин… у них че тут, полигон или фронтовая полоса? – промычал сержант, закатив глаза. – Кругом транспорт, говор. Собак еще нам не хватало для полного счастья.
– Похоже, очередной укрепрайон, – старшина Белей тяжело дышал, отвалившись на спину, – нужно ночи дождаться, в темноте одно, что свалим незаметно.
– А ну как собак пустили по следу? До темноты еще несколько часов, заловят здесь нас, как пить дать, – проворчал сержант-танкист, – поезд нужно оседлать. Поймать грузовой… на восток идущий.
– Ага, и к жинке под титьку прямо, до самой хаты ее чтоб пер. Да?
– А хоть бы и так. Мне еще лучше, – Синчук сплюнул лесной мусор, попавший с водой из лужи, – обратно в танк лезть не хочу уже. Хватит! Навоевался досыта, на хрен.
– Ага, особисты тебе устроят потом и жинку, и «навоевался», и сытно накормят, едрить твою засветло!..
Сержант зло посмотрел на старшину, заскрежетал зубами, поймал взгляд рядового Кочергина. Тот наморщил лоб и недоуменно пялился на товарища, еще недавно в бараке рассказывающего всякие небылицы из жизни танкистов, о героизме и подвигах советского воина. Синчук опять сплюнул, на этот раз нервно, пошевелил убитой в хлам обувкой, посмотрел на старшину:
– Ильич, поезд седлать нужно. Дело говорю. Пехом отсюда и ночью не выбраться. А так и следы собьем от псин и быстрее до линии фронта доберемся. Особый отдел я, конечно, боюсь, но ведь мы втроем бежим, докажем честность и непоколебимость друг друга, ведь так, старшина?
– Твоими бы устами да медку… едрить твою… Вот если бы с собой «языка» прихватить или штабные документы, то, глядишь, и простили бы нас, лагерных.
– А еще лучше, товарищ старшина, – отозвался с воодушевлением Кочергин, молодой парень с Урала, – карты важные достать… фрицевские. С пометками их оборонительных рубежей, что против нашего брата варганят. А? Или секретный бункер Гитлера выведать и нашим сообщить. Тогда бы не только простили, а еще и героя дали. А, товарищ…
– … Ага, посмертно, блин! – Белей с сержантом одновременно заржали. – Или самого Гитлера «языком» взять, да, Кочерыга? Ой, умора-а! Иди тогда в обратку, как раз в ту сторону пилить, чтобы ставку энтого хрена сыскать. Тебе кто такое напел, что бункер усатого барбоса где-то в Пруссии? Что под Винницей такой имеется, я слыхал, про схрон его у Берлина тоже, а вот про здешние места… Че-то ты загнул, паря. Героя ему… Ишь, орелик!
– Тише вы… – рядовой надул щеки, обиженно уставился на разбитые ноги и потрепанные штанины. – Уржались тут в глубоком тылу врага. Да, слыхал. Федька Сизов из семнадцатого барака рассказывал, что ставка фрицевского генерального командования где-то тут… под Растенбургом. Ему поведал об этом литовский рыбак, когда на косе рыбой затаривали телеги для лагеря.
– Да пошел в жопу твой литовский рыбачок! – старшина вдруг стал серьезным, сломал ветку, что теребил в руках. – Знаем мы этих рыбачков да косарей прибалтийских. Половина на немцев ишачит, если не все. Буду я еще слушать их сказки слащавые про жизнь вольготную у фашиста сраного. И тебе советую поменьше ушами хлопать. Гер-рой, едрить тебя за ногу! Вставай, иди лучше в разведку. Глянь вокруг, осмотрись, куда пути ведут, где немцы, какие силы. Мы с сержантом тут покумекаем о планах дальнейших. Все… выполнять, рядовой!
– Й-есть, – неохотно промямлил Кочергин, поднимаясь и отряхиваясь, – только, братцы, не бросайте меня тут одного! Умоляю.
На него посмотрели как на прокаженного, цыкнули, обматерили. Послали далеко-далеко, куда еще никто не ходил.
– Слушаюсь. Есть, уйти к такой-то матери! Я бегом, я быстро. Я сейчас!
– Да тише ты, хрен моржовый, блин! Всех пруссаков поднимешь сейчас. Вали уже.
Рядовой, скользя по склону оврага и хрустя ветками, скрылся из виду.
– Дров не наломает наш Иванушка? – Сержант исподлобья взглянул на старшину, ковыряя сучком грязь рваного ботинка.
– Пусть учится. Нам еще в этих землях чужих выживать днями и ночами, пока на своих выйдем. Он парень уральский, а значит, смышленый. Пороху нюхал мало, зато ныть в лесу не должен. Давай обмозгуем, куда и когда двинем. Оружие бы достать, воды, обувку справить. Ночи дожидаться, с одной стороны, долго, но в пути безопасно, сейчас, днем, заарканить состав быстро, но опасно. Вот, блин, вопрос!
Через четверть часа примчался Кочергин, с облегчением заметив товарищей на месте, выпитую до дна лужу и обгаженные вокруг кусты. Доложил, что вокруг полно немцев, в основном патрулей конных, мотоциклетных и пеших возле железной дороги. Насыпь высокая, но перемахнуть затемно можно. Вдоль пути с интервалом в полкилометра посты охраны, замаскированные зенитные гнезда, дзоты и прожектора. Много зенитных пушек и прожекторов.
– Странно, – старшина почесал щетину, глядя сквозь сержанта, – зачем столько охраны и ПВО в неприметной местности? Концлагеря меньше сторожат, чем здесь чисто поле. Не иначе как на той стороне оборонительный рубеж строят, или твой Гитлер прячется в подземном схроне в лесу. А, Кочерыга?
– Он не мой! – строго бросил рядовой, потупив взгляд. – На той стороне не был, не знаю. Но все смахивает на то, что охраняют железнодорожный путь. Хотя чего в нем важного?!
– Чего-чего? – сержант Синчук жевал лист щавеля, морщась от кислоты во рту. – Эта железка в сторону Белоруссии одна на всю Восточную Пруссию. Стало быть, стратегическая. Наши бомберы покоцают такую – как немцы возить грузы будут на фронт? Уразумеешь, сопляк?
– А-а-а.
– А может быть, чего или кого важного ждут, – вслух продолжил размышлять старшина Белей, – какую технику или резервы на восток. Или того же Гитлера, будь он неладен. Едрить твою, Ванька, заразил ты меня с этим усатым пруссаком, хрен ему в печень. Ща только он и грезится вокруг.