Викинг. Бог возмездия
– Даже будь он самым простым свинопасом, а не ярлом, Харальд отомстил бы тем, кто его предал. Так поступил бы любой, кто достоин своих предков.
Сигурд посмотрел на Улафа.
– Неужели вы думаете, что я поступлю иначе? Стану прятаться до конца жизни, радуясь, что не погиб с остальными?
В ответ на его вопрос Свейн отвернулся и сплюнул в жижу у себя под ногами.
– Мы не были бы здесь с тобой, если б считали тебя трусом, Сигурд, – сказал Улаф. – Мы могли бы принести клятву верности другому ярлу – может, Рандверу, – потому что даже Бифлинди нашел бы для нас дело, если б мы поцеловали его оружие и произнесли правильные слова.
– Однако вместо того, чтобы пить мед другого господина, вы стоите по колено в болотной жиже, надеясь, что я верну честь своей семье, – продолжал Сигурд, и никто не стал этого отрицать. – Но я не знаю, что нужно делать, я ведь не ярл. У меня нет ни тэнов, которым я мог бы отдавать приказы, ни серебра, чтобы купить хороших воинов.
– И у тебя его не будет, если он и дальше будет швырять его в болото, – заметил Улаф, наставив палец на Асгота.
– Повтори это сегодня ночью, Улаф, – презрительно бросил годи, – когда почувствуешь на своем лице вонючее дыхание духов и увидишь в темноте мерцание блуждающих огней.
Его слова заставили Улафа замолчать, а Локер оглянулся через плечо. Сигурд же снова повернулся к ольхе.
– Вот почему мы здесь. Я пришел за ответами. – Он взглянул на Асгота. – Хочу показать богам, что, пусть они и отвернулись от моего отца, я – сын Харальда и не намерен бездействовать и искать очаг, чтобы погреться возле него. Пусть Лорд Копья испытывает меня предательством, пусть швырнет в волчью яму, если такова его воля. Но ему придется обратить на меня внимание. И если он верен своему имени, которое, как известно всем, означает «ярость», он станет направлять меня, пока я буду висеть на этом дереве. И тогда я узнаю, что делать; мне покажет Один.
Гендил взглянул на Улафа, который выпучил глаза и оскалился, раздувая ноздри.
– Ты думаешь, я пришел сюда, чтобы смотреть, как ты повесишься на дереве? – крикнул он.
– Тебе нет необходимости смотреть, дядя, – возразил Сигурд.
– Девять полных ночей Один висел на овеваемом ветрами дереве Иггдрасиль, – начал Асгот. – Вы все хорошо знаете историю. Без еды и воды, пронзенный копьем. Он пожертвовал себя самому себе, пока с диким криком не смог дотянуться до рун и взять их. Из глубин под корнями Мирового Дерева и логова Нидхёгга он узрел тайны смерти.
– Ты умрешь, проклятый болван, – выпалил Улаф, не обращая внимания на Асгота.
– Возможно, – не стал спорить Сигурд.
– Ставлю мое наручное кольцо, что тебе удастся привлечь внимание Одноглазого, – заявил Солмунд.
– Точно; мы услышим, как он потешается над его дуростью, – добавил Улаф, борода которого, мокрая от слюны, топорщилась в разные стороны. – Альви, веди нас назад, парень, пока мы тут не утонули.
– Я остаюсь, дядя, – сказал Сигурд.
– Если он останется, то и я тоже, – заявил Свейн и демонстративно замер на месте, не обращая внимания на погружавшиеся в трясину ноги.
Убедившись, что его все услышали, он с громким хлюпаньем, слегка испортившим героический жест, вытащил сначала одну ногу, потом другую.
– У меня просто сил не осталось, чтобы проделать весь путь назад, – сказал Солмунд, – да и заблудиться в темноте совсем не хочется. – Он показал на холм, на котором росла ольха. – Похоже, это единственное сухое место на расстоянии полета стрелы. Ну, что скажешь, Улаф? Мы вполне можем попытаться устроиться тут поудобнее, согласен? А парень пусть делает, что должен.
Улаф, не в силах справиться с удивлением, покачал головой и наградил Сигурда мрачным взглядом.
– Скажи мне, что ты не позволишь ему тебя резать, когда будешь висеть там, – попросил он, махнув рукой в сторону Асгота.
– Всего лишь маленький разрез, – ответил Сигурд, взглянув на годи, который снял с плеча веревку и принялся тереть натруженное плечо.
Улаф фыркнул и прорычал проклятие.
– Болотная вонь лишила вас способности соображать, – заявил он, оглядывая всех по очереди и постучав себя пальцем по голове.
«Может, и так», – подумал Сигурд, а его товарищи стояли и смотрели на него, все, кроме Улафа, как будто опасались, что он вот-вот вытащит нож, выколет себе глаз и отдаст его в качестве платы за то, чтобы напиться из Колодца мудрости Мимира.
«Итак, у меня появился свой отряд воинов, даже если они со мной лишь потому, что им больше некуда идти», – подумал Сигурд и мимолетно улыбнулся. Однако он понимал, что ему требовалось знать больше.
Поэтому он возьмет веревку Асгота, и они привяжут его к дереву. Через девять дней, если останется в живых, он будет знать, что делать.
А боги услышат его имя.
Глава 9
Локер и Гендил надежно привязали Сигурда к стволу ольхи; веревка опутывала его бедра и грудь, и он подозревал, что будет висеть на ней и никуда не упадет, даже без ветки под ногами, до которой едва доставал. Но он радовался этой ветке, потому что благодаря ей мог распределить свой вес между веревками и ногами. Руки ему примотали сплетенными тростниками к веткам поменьше по обеим сторонам тела, поскольку им не хватило веревок.
Кроме того, Асгот острым, как бритва, ножом сделал разрез на его теле под двенадцатым ребром. Неглубокий и не длиннее большого пальца, но достаточно болезненный. Улаф ругался и пыхтел, точно погребальный костер в конце дня, потому что даже такая маленькая рана могла загноиться и прикончить человека не хуже удара в голову топором, разве что медленнее.
– Я даже думать не хочу о том, что сказали бы твой отец и братья, если б они тебя сейчас увидели, парень, – сердито заявил Улаф Сигурду и Гендилу, который сказал, что он лучше всех в мире лазает по деревьям, и теперь, оседлав ветку, проверял узлы на прочность.
– Отец и братья Сигурда мертвы, потому что ярл Харальд допустил, чтобы благосклонность Бога-Копьеносца утекла у него сквозь пальцы, как эль из треснутого рога, – проговорил Асгот жестокие слова, но, скорее всего, правдивые.
– Я верну их расположение, – сказал Сигурд и поморщился, когда Гендил дернул за одну из тростниковых веревок.
– Оно тебе сильно поможет, когда ты будешь полуживой висеть на дереве в этой дерьмовой дыре, – прорычал Улаф и махнул в его сторону рукой. – Если ты думаешь, что я буду сидеть на заднице и смотреть, как ты себя убиваешь… – Он покачал головой и почесал пропитанную по́том бороду. – Проклятье, Сигурд, ты что, решил сделать за Горма его работу? Он до самого неба поднимет рог для меда, празднуя свою удачу.
– Я не умру, дядя, – возразил Сигурд.
И он не умер.
Первая ночь была очень тяжелой. Руки у него отчаянно затекли, по ним бегали мурашки, и единственное, что он мог сделать, это сжимать и разжимать кулаки, чтобы хоть как-то вернуть им жизнь. Веревка, которая стягивала грудь, мешала дышать, а невозможность сдвинуться с места вызывала почти непреодолимое желание пошевелиться. Но хуже всего в первую ночь было то, что насекомые жалили его во все открытые участки кожи, особенно запястья и шею. Листва вокруг казалась живой, в ней сновали самые разные существа, видимо, решившие, что какой-то бог устроил для них пир, – если они вообще могли думать.
Остальные спали на торфяном холме вокруг Сигурда, но их сон был беспокойным, и от каждого звука или шороха они хватались за копья, мечи или амулеты Тора и бормотали молитвы, обращаясь к богам, чтобы те их защитили от духов болота или кровожадного драугра, выбравшегося из могилы. Хотя никто из них, включая Сигурда, не спал меньше Альви. Мальчишка то и дело вглядывался в темноту или смотрел на чужака широко раскрытыми, точно плошки, глазами. В конце концов Сигурд решил, что он, наверное, не слышал историю про то, как Один висел на громадном ясене, где асы собирались на ежедневный суд. Вполне возможно, Альви пришел к выводу, что люди, которых он сюда привел, не в своем уме, или же он знал историю и ждал, когда появится Один собственной персоной, с копьем в руке и одним глазом, сверкающим под широкополой шляпой.