Нелюдь

«Нападай на него, – раздался ровный голос в голове пса. – Или сдохнешь».
Макс фыркнул, сконфуженно глядя на цепь.
«Ты ведь не сделаешь мне ничего плохого?» – с надеждой протявкал он.
Закрепив ошейник на его шее, Валентина обмотал цепь вокруг торчащего из стены крючка арматуры. Цепь оказалась короткой, отчего передние лапы Макса практически висели в воздухе.
Не сводя с собаки гипнотизирующего взгляда, Валентина отошел на пару метров, любуясь проделанной работой. Затем вытащил из внутренного кармана «косухи» фляжку, отвинтил крышку, сделал долгий глоток и вытер губы.
  
– А я ведь искал тебя, – шепотом произнес он, отставляя фляжку в сторону. – Искал. Макс мне не верил, что собаки так долго живут. Я верил, малыш. Верил, что судьба нас снова столкнет на узкой тропинке.
Макс был сбит с толку.
О чем он говорит? При чем тут возраст?! Какая судьба, какая тропинка?!
Тем временем Валентина вытащил из рюкзака громадный сверток из дерматина. И как только он его развернул, Макс все понял.
«Нет».
У него перехватило дыхание, когда он увидел предметы, которые Валентина по очереди раскладывал на захламленном полу. Кусачки… Молоток… Ножницы… Боже, а это что? Какая-то дубинка, утыканная гвоздями!
Он заскулил, умоляюще глядя на гея.
Оскалившись, Валентина перекинул дубинку из руки в руку.
– А ты, наверное, и забыл совсем, как моего брата жрал, да? – хрипло произнес он, приближаясь к Максу. – Забыл?
Гей в упор смотрел на собаку. Тощую черную собаку с рваным ухом и белым пятном под глазом.
«Не надо, Валя… Прошу тебя», – чуть слышно проскулил Макс.
После первого удара он обмочился.
Второй удар пробил гвоздями череп, и Макс пронзительно завизжал. Задние лапы разъехались в стороны, и он, дрожа, беспомощно повис на цепи.
Третьим ударом был выбит оставшийся глаз, и наступила темнота.
Но еще очень долгое время истерзанное тело Макса чувствовало, что с ним вытворялось.
* * *
Спустя несколько дней один молодой человек бродил в подмосковном лесу. Он не был грибником или любителем природы, но о своем хобби предпочитал не распространяться.
Наконец он нашел то, что искал.
Белка.
Ярко-рыжий зверек резво бежал по стволу тополя, и ему понадобилось сделать три выстрела из пневматического пистолета, чтобы ранить его. Припадая на раненую лапку, белка скользнула вниз и… исчезла в старом трухлявом скворечнике.
Юноша нахмурился. Он был каким-то неправильным, этот скворечник. Грубо сколоченный, как будто его делали очень давно и наспех, в потемках, неровно распиливая доски и с трудом попадая молотком по шляпкам гвоздей.
Он подошел к нему, глядя в отверстие летка.
Тишина.
Набравшись смелости, парень сунул руку внутрь.
Его изумлению не было предела, когда он понял, что внутри пусто.
«Но ведь я видел! – с удивлением подумал он, вытаскивая руку обратно. – Где эта чертова белка?!»
Ойкнул, когда заметил крошечную ранку на ладони.
Молодой человек решил, что это заноза.
Недоверчиво оглядываясь по сторонам, он открыл барабан пистолета. Его потрясение возросло, когда ему стало ясно, что все пули в гнездах.
«Что здесь произошло?! – поразился он. – Я что, даже не стрелял?! Не иначе, глюки!»
Спрятав пистолет в рюкзак, он торопливо пошел к трассе.
О ранке на ладони в этот момент он даже не вспоминал.
  
Вместо эпилога
 
Валентин Фадеев, бывший любовник Макса, оказавшись без финансовой поддержки друга, быстро опустился на дно. Парикмахерская, в которой он стриг клиентов, закрылась, а на новую работу его не брали. Из съемной квартиры его тоже выгнали. Имеющиеся у него деньги быстро закончились, и он был готов делать минет в привокзальных туалетах за кусок хлеба. Очень скоро он заразился СПИДом, но умер вовсе не от заболевания. Его изрезанный ножом труп случайный прохожий обнаружил в кустах возле ночного клуба.
Тело зверски замученной им собаки все еще лежит в заброшенном помещении трансформаторной будки.
Максим Назаров до сих пор числится пропавшим без вести.
Его отец начал пить, мать часто ходит в храм. Молясь, она призывает Бога вернуть ей сына. Об искалеченной собаке с выбитым глазом она давным-давно забыла.
  
Громов Вадим
 
Рассказы
   
Во тьму
 
«Сейчас возьмёт, и – сядет… Глаза откроет».
Мысль не стучала или билась в голове, она скорее текла. Отрешённо, вязко – как густой сироп: не собираясь исчезать.
Камский неотрывно смотрел на лицо Альбины – по-прежнему милое, спокойное и удивительно беззащитное, уже неподвластное всем земным волнениям и тяготам. Именно эта беззащитность выворачивала и рвала душу Константина больше всего. Ему упорно казалось, что там жене обязательно будет плохо. И есть только одна-единственная возможность быть возле любимой. А для неё сейчас слишком рано…
«Глаза откроет и скажет: „Куда ж я от вас?“»
Ладонь ощутила движение, а следом раздался тихий вскрик Женьки:
– Папа, больно!
Константин опамятовался, разжал пальцы, чересчур сильно стиснувшие плечо сына.
– Прости…
Женька молча кивнул, не отводя взгляда от гроба матери. Камский долго колебался, стоит ли брать его на похороны, но всё-таки взял. Десять лет парню, пусть лучше увидит, осмыслит и переживёт эту боль сам, чем потом прятать взгляд и неуверенно бормотать небылицы про «долгий отъезд» или что-то подобное…
«Куда ж ты от нас?!»
Гримёры в морге поработали безупречно, даже шрам возле правого виска был заметен еле-еле. Константин упёрся в него взглядом, и мысль сгинула, уступив место другой.
«Всё могло кончиться ещё тогда».
Архив памяти без спроса нашёл и раскрыл папку с тёплым полуднем в ошеломляюще золотом октябре одиннадцатилетней давности. Широким веером раскинул чёткие, ничуть не изъеденные забвением кадры. Страшнее которых Камский не знал до недавнего времени…
…серебристо-угловатые обводы микроавтобуса, резко вильнувшего на встречную полосу в полутора десятках метров от их «Ситроена»…
…паутина трещин на лобовом стекле машины, застывшие в ней и поменявшиеся местами – небо и земля…
…залитое кровью лицо Альбины, её кровь на его ладонях, рана на месте виска…
…исступленная мольба, рождающаяся на мертвеющих губах от захлёстывающего с головой страха – потерять сразу двух близких…
– Костя, пора.
«Альбинка, очнись, пожалуйста… Мы с Женькой не хотим тебя отпускать. Не сейчас!»
– Костя, всё, всё… Знаю, тяжело. Но пора…
Архив нехотя спрятал кадры в папку, вернул её на место. Неспешно и скрипуче закрыл двери, возвращая Камского в настоящее.
Андрей Игоревич пытливо заглядывал ему в глаза, готовый отреагировать на всё, что он сделает.
– Пора… – неверяще сказал Константин одними губами. Потом всё-таки повернул Женьку лицом к себе, чтобы сын не видел, как будут заколачивать и опускать гроб.
Скупо кивнул.
Андрей Игоревич махнул рукой, подзывая терпеливо выжидающих в стороне могильщиков.
Константин начал гладить сына по голове. Без слов, спокойно. Повторяя про себя, что надо продолжать жить, надо… Ради Женьки, ради будущих внуков. Ради Альбины, она очень любила жизнь и шла по ней светло, стараясь находить хорошее везде, где можно…
Надо жить.
Солнце вынырнуло из-за облака, косо исчертило неширокую аллею тенями лип и клёнов, ударило в глаза. Камский опустил голову, скрипнул зубами – майский день был погожим: ни сквознячка, ни дождинки. Созданным исключительно для радости, но выпавшим, словно в издёвку, на траур – и это, по мнению Константина, было бесконечно, насквозь неправильно…
  
Могильщики подняли гроб на лямках, он легонько качнулся над последним пристанищем и плавно заскользил вниз. Камский вздрогнул и заставил себя сделать шаг вперёд.
Мелкие комья земли глуховато застучали по крышке гроба. Вторая пригоршня, третья…