Нелюдь
Дергача тряхнуло.
Мир стал кривым зеркалом с красной амальгамой. Таким он неизменно оборачивался после того, как Дергач видел свою кровь. Реальность причудливо искажалась, создавая новую явь, в которой можно абсолютно всё.
Ян поднёс ко рту кисть с вцепившейся в неё Оксаной, перекусил твари шею. Стряхнул с руки обмякшее тельце, выплюнул голову. Сделал то же самое с зажатой в руке лилипуткой и полез в карман, не обращая внимания на облепившую его свору.
Кастет упал под ноги, расколов череп одной из задержавшихся внизу тварей. Дергач вытащил гранату, выдернул кольцо.
Страха не было, не было, не было…
Истошный старушечий крик просочился в искажённую реальность пугливым полушёпотом:
– Тихоня…
Медвежья шкура взметнулась с пола по-заячьи проворно, распласталась в прыжке. Кулак с «эргэдэшкой» исчез в мокрой горячей пасти, а мигом позже звериные клыки сомкнулись на запястье Яна.
Страха не было.
Дергач не сводил взгляда со шкуры, которая стремительно сминалась-сворачивалась, пряча лобастую башку внутрь.
Взрыв!
Шерстяной ком еле заметно разбух от взрывной волны, но сдержал её внутри себя. Наружу не вылетел ни один осколок.
Наступила полная тишина. Висящие на Дергаче твари не двигались, словно взрыв лишил их желания продолжать начатое. Ян перевёл взгляд на брызгающую кровью культю и повалился навзничь, давя лилипуток, выгибаясь телом, как в припадке. Те, кому повезло уцелеть, побежали в сторону погреба. Кривое зеркало стало багровым, принявшись поглощать Дергача целиком… Но сознание не угасло, и он услышал жалостливое бормотание старухи:
– Ой, Тихонюшка, бедолага… Ничего, подлечу-подлатаю, будешь лучше прежнего. А ты…
Она склонилась над Яном. Сквозь багровое марево Дергач разглядел, что лицо у неё снова стало нормальным.
– А ты, прыткий, сходишь – весточку передашь. А потом…
Старуха произнесла несколько фраз, и Дергач понял, что не посмеет сделать иначе. «Баба-яга» довольно кивнула и крикнула:
– Черныш!
Ян почувствовал быстрое, почти безболезненное прикосновение к шее. За ним пришла тьма…
В приёмной с ужасом взвизгнула Жанна. Следом раздался грохот, словно секретарша упала в обморок, своротив со стола что-то из оргтехники, и наступила тишина. Грибушин вздрогнул, схватил со стола «Глок» с полной обоймой, прицелился в дверь.
Изогнутая дверная ручка пошла вниз не медленно и не резко, обычно. Так, как её нажимает человек, привыкший заходить именно в этот кабинет.
А через две секунды Грибушин увидел на пороге знакомую долговязую фигуру. Опустил пистолет, нервно хохотнул:
– А-а, Везунчик… Испугал, чертяка. Всё, решил вопрос?
Он ожидал кивка или что Ян пойдёт на своё привычное место. Но Дергач зашагал к столу, и Грибушин с изумлением рассмотрел у него в левой руке грибное лукошко, с горкой заполненное землёй.
– Ты… Ты чего это? – Хозяин кабинета с трудом оторвал взгляд от чёрных комочков, сыплющихся на узорчатый паркет при каждом шаге Дергача. – Стой… Стой, я сказал!
Дуло «Глока» уставилось Яну в грудь, но он продолжил идти. Грибушин оскалился, чуть сместил прицел и выстрелил.
Пуля попала Дергачу в левое плечо. Ян покачнулся и шагнул дальше. Корзина осталась у него в руке: полное впечатление, что он не испытывает вообще никакой боли…
Второй выстрел. Третий, четвёртый!
Грибушин прострелил Дергачу второе плечо, засадил две пули в живот. Ян приближался.
Следующие шесть пуль превратили грудь Дергача в решето, никак не изменив расклад. Боёк щёлкнул вхолостую, обойма опустела. Дергач сделал последний шаг, и корзина встала на стол, рядом с телефоном.
А потом Ян взял свою голову обеими руками и снял её с плеч, пристроил напротив вжавшегося в кресло Грибушина. Неживой, остекленевший глаз уставился на хозяина кабинета.
– Т-т-ты… – Грибушин не мог справиться с трясущейся нижней челюстью. – П-почему…
Рот Дергача приоткрылся, и Грибушин понял, что частичка ночного кошмара пришла к нему наяву. В каркающем старушечьем голосе отчётливо слышалась издёвка:
– Не угомонишься никак, ай-ай… Земля тебе нужна… Ладно, ешь.
Грибушин мучительно застонал, прогоняя из тела тягостное оцепенение, начал вставать. Обезглавленный Дергач с лёгкостью толкнул на него тяжеленный дубовый стол, припёр к стене.
Окровавленная культя больно упёрлась Грибушину в нижнюю челюсть. Надавила вниз, заставляя открыть рот. Левой рукой Ян дотянулся до корзины, зачерпнул земли и начал заталкивать её Грибушину в горло.
– Больше корзины дать не могу, не обессудь… – каркала голова. – Почитай, как от себя самой оторвала. Землица заговорённая, мы с ней как одно целое…
Дергач зачерпнул вторую пригоршню. Несколько комочков испачкали лакированную столешницу, на телефонной трубке повис длинный сизый червяк.
– В войну в этих краях много всякой нечисти да падали в людском облике рыскало. Полицаи, бандиты, прочее отребье и душегубы… В землю легли, а земля здесь непростая – тёмная: самые лютовавшие до конца не успокоились. Потревожить – вылезут, опять кровушка закапает, оголодали за столько лет-то… Пока я тут – будут лежать. Но тебе этого не понять, тебе чужая кровь – что? Надо – льёшь. Ты ешь, глотай… Досыта.
Третья пригоршня забила рот Грибушина. Он ещё проталкивал жирную землю в желудок, судорожно работая языком и горлом, но вдохнуть удавалось всё реже. Сопротивляться было бесполезно, ледяная пятерня Дергача давила на лицо без всякой пощады.
Четвёртая пригоршня намертво забила горло. Грибушин в последний раз попытался мотнуть головой, сбросить ладонь…
Ян дождался, когда человек в кресле замрёт окончательно. Поставил голову на место и пошёл к выходу. Умершего в Сафроновке Дергача вели обратно последние слова «Бабы-яги»:
«Весточку передашь – и вертайся. Ляжешь с остальными, а я за тобой присматривать буду. Таким, как ты, без присмотра нельзя, не-е-ет…»
Заброшенное кладбище
Плотно прильнувший к промзоне микрорайон «Радужный» (семь разноцветных многоэтажек с малогабаритками) остался позади. Теперь новенький внедорожник с трёхлучевой звездой на капоте уверенно колесил в сущем лабиринте, стиснутый вереницами разномастных ограждений. За коими обосновались как мелочёвка наподобие автосервиса с креативным названием «Жигулексус» и тремя хмурыми слесарюгами в грязных робах, так и вполне солидные конторы, вроде мясокомбината «Объеденьев» и гофропроизводства «КартонМакс».
– Да ты смоли, смоли… – отреагировал Скальцев на движение Глеба, машинально потянувшегося к карману, в котором лежала полупустая пачка «Петра», и отдёрнувшего руку. – Я не против, я всё понимаю. Тоже бы нервничал… И Ромаха в тему врубается, запросто – как два пальца в майонез макнуть. Точно, Роман – но не «Преступление и наказание»?
Он хохотнул собственной шуточке, а расположившийся на заднем сиденье лупоглазый, бритый налысо бодибилдер скупо шевельнул тонкими, жёсткими губами:
– Угу, чё…
– Во-о-от, я же говорю, – хмыкнул Всеволод. – Так что – не стесняйся, лови никотиновый оргазм. Я бы ещё вискариком взбодриться предложил, так ведь откажешься. Да, Глебыч?
Черемин еле заметно кивнул. Подумал и всё-таки достал пачку. Игнорируя протянутую Скальцевым зажигалку в форме невыносимо изящного, хрупкого с виду золотого дракона (очередной эксклюзив – без вариантов), щёлкнул своим «Крикетом», неторопливо затянулся.
Всеволод невозмутимо сунул мифологическую рептилию обратно в карман лёгкого пиджака, завертел руль, поворачивая налево.
«Сучара лощёная… – Глеб не без труда сдержал прущее наружу раздражение. – Яйца у тебя теперь не с платиновым напылением?»
Он не был уверен (всё-таки за двенадцать лет город ощутимо изменился), но скорее всего к их цели можно было добраться и другой дорогой, минуя промзону. Всеволод зарулил сюда с одной-единственной целью – показать ему собственность Владислава Германовича Скальцева. В «Трудолюбовке» (так кликали промзону в народе) отцу Севы принадлежало две трети мало-мальски серьёзных производственных площадок, в том числе и «КартонМакс» с «Объеденьевым».