Миллионщик (СИ)

Воробьев смотрел на меня с нескрываемым изумлением, которое, впрочем, быстро сменилось профессиональным азартом.
— Господин Тарановский, ваш размах поражает. Это возможно. Существуют международные конвенции. Но… — он сделал многозначительную паузу, — вы понимаете, во что это обойдется?
— Приблизительно, — кивнул я.
— Это будет стоить целое состояние, — медленно, с расстановкой произнес он. — Пошлины в каждой стране. Оплата услуг моих коллег-поверенных в Лондоне, Париже, Нью-Йорке. Нотариально заверенные переводы всей документации… Речь пойдет о тысячах, если не о десятках тысяч рублей серебром.
  
— Подготовьте смету, — твердо сказал я. — Деньги будут. Главное — время. Мы должны опередить всех. И еще подготовьте договор о разрешении производства по моему патенту «Товарищества механического производства „Нобель и сыновья“», с которого я буду получать пятую часть прибыли и, возможность, покупки по себестоимости.
— Сейчас же приступлю к подготовке соглашения и посчитаю все, — тут же кивнул Воробьев.
Я вышел от него с тяжелой головой. Победа над Нобелем принесла не только возможности, но и колоссальные, неотложные расходы. Нужно было срочно пересчитывать все мои активы и планы.
В гостиницу я вернулся поздно вечером, вымотанный до предела, но с чувством исполненного долга. Дверь в мой номер была приоткрыта. Внутри в напряженном молчании сидели Изя и Рекунов. Атмосфера была такой густой, что ее можно резать ножом.
— Курила, я, конечно, все понимаю, — начал Изя, и в его голосе смешались тревога и обида. — У тебя дела, у тебя планы. Но ты носишься по городу целый день, ничего не объясняешь… Я твой партнер или просто кошелек с ногами?
Но договорить ему не дал Рекунов. Он встал, и его массивная фигура, казалось, заполнила всю комнату. Голос его был холоден и официален, как параграф воинского устава.
— Господин Тарановский. Я жду отчета для Аглаи Степановны Верещагиной. Вы были отправлены в столицу для решения конкретного вопроса в Сибирском комитете. Вместо этого проводите тайные встречи с какими-то шведскими фабрикантами и патентными поверенными. Ваши действия вызывают у меня серьезные вопросы. Я требую немедленных и исчерпывающих объяснений.
Я посмотрел на их лица — на обеспокоенное и непонимающее Изино и на жесткое, подозрительное лицо Рекунова. Я не мог им рассказать правду. Не сейчас. Заявить, что я «изобрел» динамит, украв идею из будущего? Они бы сочли меня сумасшедшим. Рассказать о сделке с Нобелем? Это коммерческая тайна, разглашение которой могло сорвать все.
— Господа, я понимаю ваше беспокойство, — сказал я как можно спокойнее, хотя внутри все кипело. — Поверьте, все мои действия направлены исключительно на благо нашего общего дела. Я не сижу сложа руки, а создаю новые промышленные альянсы, которые дадут нам такие рычаги давления и такие возможности, о которых мы и мечтать не могли. Иногда, чтобы выиграть войну, нужно провести тайную операцию. Просто доверьтесь мне.
Изя, казалось, был готов поверить, но Рекунов оставался непреклонен.
— Доверие — вещь хорошая, господин Тарановский, — отчеканил он. — Но мой долг — это факты и отчетность. И я не вижу фактов, которые мог бы доложить хозяйке, кроме вашего странного и скрытного поведения. В своем следующем донесении Аглае Степановне я буду вынужден изложить свои прямые опасения.
Он резко развернулся и, не прощаясь, вышел из номера, плотно притворив за собой дверь. Изя растерянно смотрел то на меня, то на закрывшуюся дверь.
Я одержал сегодня самую большую победу в своей жизни. И, кажется, в тот же вечер оказался на пороге раскола с теми единственными людьми, на кого мог здесь положиться.
  
Глава 19
 
Да, Петербург оказался тем еще местечком! Жизнь здесь, пожалуй, была посложнее даже, чем наедине с тиграми и медведями на амурских берегах: огромная масса вопросов и очень мало ответов. И прежде всего, беспокоила ситуация с перспективным прииском на Бодайбо: здесь требовалось срочно принимать важные и необратимые решения.
Вечером в номере нашей гостиницы я расстелил на столе карту и позвал Изю. Перед нами было два пути, и оба рискованные, как прогулка по канату над пропастью.
Первый путь — простой и быстрый: прислушаться к «совету» чиновника и переписать заявку, указав несколько небольших участков, как это обычно и делают золотопромышленники-сибиряки. Может, десятин на сто, самое большее — на двести. Сделать вид, что мы скромные просители, не претендующие на многое. Возможно, нам бы и бросили эту кость, удовлетворившись солидной взяткой.
Но тут таилась ловушка, которую видел только я. Из будущего я знал, что Бодайбинские россыпи огромны. Но где именно находятся самые богатые, самые золотоносные участки? Разумеется, я не помнил точных координат. И, выбрав на карте наугад один или даже несколько небольших участков, рисковал ткнуть пальцем в небо. Мы могли потратить огромные деньги на взятки, на организацию экспедиции, а в итоге оказаться с пустыми лотками. И тогда весь наш план, все надежды на создание мощной финансовой империи с грандиозным грохотом рухнули бы…
— Таки если мы возьмем мало, — рассуждал Изя, словно читая мои мысли, — то где гарантия, что мы возьмем то, что нужно?
— Вот именно, — кивнул я.
Второй путь был куда более амбициозным: получить, как изначально планировалось, сразу же большой объем, а для этого пробить идею с акционерным обществом и уже на него подавать заявку на огромную территорию в две с лишком тысячи десятин или даже больше. Это позволило бы нам не играть в лотерею, а провести полномасштабную геологическую разведку, найти все самые богатые жилы и спокойно разрабатывать их. Это был путь к настоящему, огромному богатству, к созданию империи «Сибирское Золото».
Да только и здесь риски были колоссальными! Учреждение акционерного общества, как уже объяснил мне Плевак, требовало высочайшего соизволения. Мы могли попасть в бесконечную бюрократическую кутерьму, что могла затянуться на годы. И все это время наша заявка будет лежать под сукном, а конкуренты меж тем не будут дремать! Которые наверняка появятся, стоит чиновником узнать. Они будут действовать, интриговать, подкупать чиновников, чтобы похоронить наш проект в самом зародыше.
Самое хреновое во всем этом то, что я не мог просчитать риск. Для этого надобно было вращаться в «высших сферах», куда ни я, ни Аглая Верещагина не были вхожи. Шутка ли — получить персональный императорский рескрипт, особенно когда речь идет о золоте! Кто из чиновников и царедворцев может влезть в эту затею и все испортить? Да кто угодно! В общем, предстояло сыграть вслепую, а я этого страшно не люблю!
— А если мы будем долго возиться с этим твоим обществом, — продолжал Изя, — то не получится ли так, что мы тут зависнем на годы, а когда наконец получим все бумаги, на этом Бодайбо уже будет сидеть какой-нибудь хрен с горы и мыть наше золотишко?
— Все может быть, Изя.
В общем, нам срочно нужен был покровитель — человек, что мог бы продавить наш проект, ускорить все согласования, защитить от конкурентов… ну, или на первое время хотя бы предсказать, насколько растянется организация общества. Надо было посоветоваться с кем-то, кто понимает, как работает эта невидимая машина петербургской власти.
Я достал из папки письма, перебрал их. Одно из них было адресовано графу Анатолию Васильевичу Неклюдову, действительному тайному советнику, члену Государственного совета. И, судя по графскому титулу, человек этот входил в самый высший круг петербургской аристократии. К нему-то пару дней назад я и собирался наведаться, но история с динамитом мне помешала это сделать.
  
— Вот, Изя, — сказал я. — Пожалуй, стоит начать с этого господина. Он человек из высших кругов, так кому же, как не ему, подсказать нам, как найти правильную дверь в этом лабиринте!
На следующее утро, после долгого обсуждения нашей стратегии, я решил, что пора наносить визит графу Неклюдову. Вот только явиться к такому вельможе просто с улицы, как какой-нибудь проситель, было бы ошибкой. Требовалось соблюсти этикет, произвести впечатление.