Рубиновый рассвет. Том I (СИ)
Король стиснул зубы, и его скулы резко выступили под кожей, как скалы под напором ледника.
— Эта зараза… Она везде. Но теперь у нас три угрозы. Тьма в Аль-Дейме, мятежные северные лорды и тот, кто выпустил тварей.
Альрик медленно склонил голову, и его доспех скрипел, будто кости древнего великана, пробуждающегося от тысячелетнего сна.
— Прикажи — и я отправлюсь. Но знай: если это действительно такая опасная тварь… то мне понадобится больше, чем меч.
Бальдрик закрыл глаза на мгновение, словно взвешивая каждое слово. Затем поднялся с трона, его мантия колыхнулась, как крылья хищной птицы.
— Собери своих. Орден уже выслал Сайлоса де Сильву. Но я хочу, чтобы ты встретил этого… Рубина, если он появится.
Альрик молчал. Потом ударил себя в грудь — металлический лязг разнесся по залу, как удар колокола, возвещающего войну.
— Будет сделано.
И в его голосе не было ни сомнений, ни страха. Только железная воля.
Бальдрик I Ледяной Венец медленно опустил пергамент, его пальцы, покрытые старыми шрамами, слегка дрожали — не от слабости, а от сдерживаемой ярости. Бумага, испещренная тревожными вестями из Аль-Дейма, легла на подлокотник трона, высеченного из древнего ледника. Король поднял взгляд — ледяной, пронзительный, словно клинок, обнаженный после долгого покоя — и устремил его на Альрика.
— А теперь расскажи мне о юге, — голос Бальдрика гремел, как далекий гром над горами. — Как идет борьба с этим... туманом?
Альрик замер. На мгновение в зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факелов в железных подсвечниках. Затем его голос раздался из глубин шлема — ровный, механический, лишенный эмоций, словно отчет писаря перед казнью.
— Туман порождает средоточия, — начал он, и его слова падали, как капли воды в бездонный колодец. — Живые деревья, но не те, что растут в наших лесах. Они больше похожи на демонов, вросших в землю. Высота — от десяти до тридцати метров, кора черная, как обугленная плоть, а корни... они пьют не воду, а жизнь.
Его доспех слегка гудел, будто в ответ на воспоминания о том, что он видел.
— Уничтожение одного такого Древа очищает территорию в радиусе пяти километров, но чем глубже в туман, тем сильнее твари. Деревья стоят в эпицентрах, окруженные армиями мертвецов и самых разнообразных созданий. Те, кто подходит слишком близко... их разум растворяется, как сахар в кипятке.
Зеленые глазницы Альрика вспыхнули чуть ярче, словно в них пробежала искра — единственный намек на что-то живое под этой броней.
— Эффективен только огонь. Обычный — слаб, Священный — работает. Святая магия убивает их быстрее, но жрецов мало, а те, что есть, уже на грани истощения. — Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово. — Погибшие в тумане восстают. Чем ближе к Древу пал воин — тем сильнее он поднимется. Единственный способ остановить это — сожжение. Полное. До пепла.
Бальдрик слушал, не шелохнувшись. Его лицо оставалось каменной маской, но в глазах — в этих голубых, как ледник, глазах — бушевала буря. Лишь когда Альрик замолчал, король спросил:
— Есть ли шанс отбить Южные Острова? Или Хворь поглотила их навсегда?
Альрик ответил без колебаний, будто уже давно знал ответ:
— Шанс есть. Но не раньше, чем через год-два. Нужны армия, маги, огонь... и удача.
Король сжал кулаки, и его суставы побелели от напряжения. Но лицо его оставалось непроницаемым, как северные скалы.
— Три проблемы. Аль-Дейм. Южные Острова. Мятежные лорды Севера. — Он произнес это тихо, но так, будто каждый звук был ударом топора по льду. — Ты знаешь, что делать, Железный Крест.
Альрик склонил голову, и его доспех скрежетал, словно готовый к бою.
— Будет сделано.
И в этих словах не было сомнений. Только железная воля.
Интерлюдия: В сердце Черной Хвори
Где-то в непроницаемой глубине серого тумана, там, где даже воздух становится густым от отчаяния, а каждый вдох обжигает легкие, будто вдыхаешь пепел мертвых миров, возвышается замок.
Не просто строение — кощунство против самой жизни, сплетенное из человеческих костей.
Его стены — это переплетенные ребра, скрещенные, как прутья гигантской клетки. Черепа, вмурованные между ними, смотрят пустыми глазницами во все стороны, их вечные ухмылки застыли в последнем крике. Берцовые кости образуют арки и своды, скрепленные чем-то липким и темным — не то засохшей кровью, не то тенью, впитавшей в себя всю боль тех, чьи останки стали кирпичами этого ужаса.
И в центре этого костяного кошмара — трон. Не просто собранный из останков — живой. Трон из вечного страдания. Черепа, вмурованные в его спинку, беззвучно кричат, их челюсти распахнуты в вечной агонии, словно застыли в последней попытке вырваться. Руки скелетов образуют подлокотники, пальцы сведены в судороге, будто даже после смерти они пытаются ухватиться за что-то, что уже никогда не вернется.
И на этом троне из ужаса сидит Оно. Древнее существо, закутанное в белую мантию, которая когда-то, возможно, была символом чистоты, а теперь пропитана тленом, разложением и чем-то невыразимо чуждым.
Капюшон скрывает лицо — если оно вообще есть. Лишь два белых огонька светятся в темноте, как ледяные звезды над заброшенной могилой. В его руках — посох из позвоночника, увенчанный живым черепом.
И вдруг... Череп хихикает. Звук противный, булькающий, будто кто-то захлебывается собственной кровью, но при этом радостный, словно ребенок, играющий с пауками.
Его зеленые глазницы вспыхивают веселым огнем, будто он знает шутку, которую никто другой не поймет.
— Они приближаются... — голос существа шелестит, как ветер над полем мертвых, тихий, но наполненный бесконечной тоской.
Оно медленно поворачивает белые глаза-огоньки к одному из Рыцарей Смерти, стоящих у трона.
— Защити другие Сердца.
Рыцарь не отвечает. Он просто разворачивается и идет. Его латные сапоги ступают по костям беззвучно, словно сама тьма поглощает каждый шаг, не желая выдавать его присутствие.
А череп на посохе продолжает хихикать, пока его хозяин исчезает в тумане, растворяясь, как кошмар на рассвете.
Глава 20
Город Солнечный Причал встретил команду Гилена буйством красок и шумом жизни — будто кто-то вывернул наизнанку сумрачный кошмар Аль-Дейма и показал его полную противоположность. В гавани колыхались яркие паруса — алые, изумрудные, золотые, словно гигантские крылья тропических птиц. Пестрые дома с резными балкончиками, увитыми виноградными лозами, теснились вдоль набережной, будто стараясь перекричать друг друга в своем разноцветном великолепии.
Здесь пахло жареными специями, соленым бризом и горячим металлом монет — ароматами свободы, торговли и беспечности. Упитанные купцы в шелковых камзолах похаживали по причалу, их пальцы, унизанные перстнями, теребили кошельки. Загорелые моряки с татуировками, рассказывающими целые истории, лениво перебрасывались похабными шутками, смеясь так громко, будто старались перекричать чаек.
Но вся эта идиллия трещала по швам — в буквальном смысле. Корабль встал в порту королевства Амбарнэ с грацией пьяного медведя в лавке стекольщика. Деревянные доски причала скрипели, трещали и наконец поддались под натиском обшарпанного корпуса судна. Раздался оглушительный скрежет, за которым последовал громкий всплеск — в воду рухнули несколько бочонков, сорванных ударом.
Гаррот выскочил на палубу, как разъяренный бык, вырвавшийся из загона. Его лицо, обычно обветренное и грубое, теперь пылало багровым от ярости, а жилы на шее набухли, словно канаты.
— Вы, медузы безмозглые! — его голос прогремел, как пушечный выстрел, заставив пару ближайших чаек в панике взмыть в небо. — Кто дал вам право называться моряками?! Руки у вас не из плеч растут, а из жопы, да еще и кудрявые!
Он схватил ближайшего матроса за шиворот, тряся его так, будто пытался выбить дурь силой.
— Я видел осьминогов, которые вяжут узлы лучше вас! Вы хоть одно весло в жизни держали до этого?! Или вам мамки в детстве только ложки в руки давали?!