На лобном месте. Литература нравственного сопротивления. 1946-1986
Открытие — открытием, а Скнарева увозят снова в штрафбат. За ним прибыл представитель особого отдела… И вот Скнарев уходит со своим мешком в тот час, когда Северный флот начинает операцию — по его плану. Мчат грузовики с патронами и матросами, везут торпеды, а вдаль уходит, сторонясь проезжающих грузовиков, небритый сгорбленный человек в солдатских обмотках и с зеленым солдатским мешком. Он мешает шоферам, они матерят его.
Человек, подготовивший победу, уходит вдаль, никому не ведомый и ненужный…
Вы, возможно, уже догадались, что сказал генерал Романов, посмотрев фильм. Бывший глава СМЕРШа распорядился:
— Штрафника убрать! Штрафников у нас не было. Все это выдумки.
А в фильме были сцены поразительные, и, конечно, они были связаны с образом штрафника. Начальника штаба, который боялся штрафника как огня, играл Н. Гриценко, ведущий актер московского театра имени Вахтангова. Штрафника — М. Глузский.
И, может быть, лучший из эпизодов — последнее столкновение начальника штаба и штрафника. Начальник штаба выталкивает Скнарева в штрафбат, но ему стыдно своего поступка, и вот он признается, отчего он, старый летчик, сейчас, на земле, трусит. «Нас было 12 друзей, воронежских. Один погиб в Испании, другой — в Финляндии. А где остальные? Где остальные?! Где мы погибли?!
Вот ты штрафник до первой крови, а я — до коих пор?!»
Гриценко заставил режиссера восемь раз переснимать сцену. Он глотал валидол, задыхался от жары. Но — не уходил, произнося фразу «Ты штрафник до первой крови, а я до коих пор?!» в разных интонациях, то криком, то свистящим шепотом придушенного человека. Воистину это была героическая актерская работа и гениально сыгранная сцена.
«Штрафника снять! — дружно закивали заместители Романова. — Этого с мешком, в обмотках, чтобы не было».
Я отказался. Кинул пропуск студии на стол начальства и вышел.
И фильм «положили на полку».
«Кто вам сказал, что мы занимаемся искусством?!» — все время слышался мне голос романовского заместителя.
Спустя месяц приехал ко мне режиссер. Глаза влажные. Руки трясутся. «Гриша, — говорит, — мне больше не дают снимать, выгоняют. Сделай что-нибудь».
Но что я мог сделать?
Вслед за ним ко мне стала ходить вся группа, осветители, костюмеры. Многодетные матери. «Что ж ты с нами делаешь?! — говорят. — Нам теперь ни копейки. А как жить?»
Доконали они меня, матери. Стал я думать, как найти выход из положения…И вдруг осенило. Позвонил Романову. «Значит, штрафника нельзя?» — говорю. «Ни в коем случае!» — басит. «Хорошо, — соглашаюсь. — А можно… просто разжалованного? Разжалованного офицера. В обычной части».
— Разжалованного, пожалуй, можно, — подумав, сказал он.
Фильм был спасен. Естественно, пришлось переписывать фонограмму. Крупным планом губы актера произносили: «Штрафбат». Я заменил на «стройбат». «Штрафной батальон» — «строительным батальоном».
Вырезали из фильма около 400 метров пленки: сцены, их которых было ясно, что дело происходит именно в штрафбате: скажем, восторг солдата, у которого оторвало пол-уха. У него кровь бьет, а он бежит по аэродрому, ликуя, крича в восторге: «Зацепило! Зацепило!» «Зацепило» — значит, солдат свободен! Он больше не арестант! Не штрафник! Ему поставят в документе штамп: «кровью смыл». И — отпустят в обыкновенную пехоту, в соседние окопы.
Такие сцены пришлось вырезать. Режиссер кричал, бился в истерике и — резал, резал, резал.
Артист Глузский плакал, глядя на «зарезанный» фильм: уничтожали в основном созданный им образV.
Фильм приняли. Он вышел в астрономическом количестве копий, и широкоэкранных, и обычных, и узкопленочных.
Это и были те тридцать сребреников, которые я получил за отступничество. За то, что я предал Скнарева, своего фронтового штурмана, штрафника, ради которого и был задуман весь фильм.
Только через восемь лет, в романе «Заложники», вышедшем в Париже, я смог хоть отчасти искупить свою вину перед Александром Ильичом Скнаревым и другими моими друзьями, погибшими над Баренцевым морем. Но кто мог думать, что это станет возможным?!
Юбилиада прошлась и по мне тяжелым танком, который утюжит окопы…
А скольких забили глухо, безвестно. Запретили тогда же «Скверный анекдот» по Достоевскому — талантливых режиссеров Алова и Наумова, приказали смыть ленту «Комиссар» режиссера Аскольдова (главного героя опять играл Ролан Быков), хотя ее пытались отстоять самые влиятельные писатели и режиссеры. Только одно перечисление запрещенных, зарезанных фильмов заняло бы десятки страниц.
А чтоб не было особого перерасхода денег, цензоры теперь сидели, по новому правилу, на съемочных площадках, чтоб, если что, «закрыть» картину на раннем этапе.
Поножовщина в кино достигла тогда грандиозных размеров.
Как татарские ханы пировали на связанных русских пленных, так и новоявленные ханы справляли юбилей «первого в мире социалистического государства» на связанном и распятом киноискусстве, брошенном им под ноги.
«Из всех искусств для нас самым важным является кино».
4. Убийство Твардовского — устранение последней помехи на пути «лучезарной макулатyры»
«А мы прозу вытопчем, вытопчем!..»
…Кино раздавили в романовском кулаке.
Однако легко ли углядеть за сотнями разбросанных по всей стране журналов и издательств, за десятком тысяч редакторов, среди которых немало людей честных, измученных своей дозорной службой? Вдруг отбились от рук сибирские «Ангара» и «Байкал». Пошаливал степной «Простор».
В поход на литературу были отряжены свои романовы. Председателем Всесоюзного Комитета по делам печати при Совете Министров СССР оказался тоже Романов. Другой Романов. Романовых окрестили «два сапога — пара». Или, в сокращении, «два сапога…» Отзвук танкового лязга на Вацлавской площади в Праге слышался во всех романовских циркулярах по печати.
А внешне все походило на нормальную творческую жизнь. Красносотенцы, заняв ключевые позиции, созывали совещание за совещанием. Да не «закрытые» в ЦК, где можно было не выбирать выражений… А большие, «демократические», полуторжественные, почти петровские ассамблеи. Приглашались известные имена — годы произвели их отбор: их просили, именитых, поразмышлять, к примеру, о судьбах нового романа, поднять «теоретический» уровень пустословия. Да напомнить, между тем, о патриотическо-юбилейном долге писателя… Послушным платили сразу и много: переизданием книг, заграничными командировками и пр. Удивительная и, казалось бы, прекрасная особенность России, в которой 480 тысяч библиотек, обернулась для бездарей и «укрощенных талантов» манной небесной. Пусть книга чудовищна, все равно, если ее рекомендуют библиотекам, то будет заказано не менее полумиллиона экземпляров любой графомании.
О подобных «творческих» совещаниях трещали газеты, радио, телевидение. Портреты улыбавшихся грибачевых-шолоховых оттесняли серьезные материалы. В «Литературке» любили располагать портреты по краю страницы, «траурным бордюром», по выражению К. Паустовского.
Внешне шла непрерывная творческая дискуссия.
А великий русский язык — верный хранитель морали — рождал слова и выражения, выдававшие подлинный смысл этих «теоретических» дымовых завес.
Литературную ниву забивал сорняк. Гуляло по редакциям чисто бухгалтерское выражение: «сбалансировать произведение». Что значит — сбалансировать произведение? Это значит прикинуть, подсчитать, сколько в рукописи положительных героев и сколько отрицательных. Не слишком ли много отрицательных? Не создают ли они мрачную атмосферу?.. Или, допустим, у положительного героя армянская фамилия Карапетян, а у отрицательного или просто неприятного — Иванов, так это уж опаснейшее нарушение баланса.
«Краеугольные камни» ЦК — о примате партийного руководства и пр., о чем говорилось в начале книги, уточняются, «отшлифовываются». Любая книга должна соответствовать всеми своими компонентами не вчерашним требованиям, а — сиюминутным.