Бегство (Ветка Палестины - 3)
Аврамий чуть подождал, пока окончиться пикировка, без которой в Израиле не обходится ни одно толковище (ох, страна горячая!), и продолжил с той же фразы, на которой его бесцеремонно перебили:
- ...Полагаю, целесообразно сказать свое слово и мне, даже если взгляды у меня еретические.
Однако высказать еретические взгляды психологу не удалось. Вбежала медицинская сестра, передала, что Дова срочно требуют к телефону.
Ждали Дова в настороженном молчании, он вскоре вернулся, крикнул:
- Ломают дом, который строим для олим.
Саша вскочил. - Не может быть!
- Эли звонил. Едем!.. Если что, "пташка", у меня в машине телефон!
Автобусик Дова взревел и помчался в ночь, по горной дороге, через арабский Хеврон, Иерусалим... На стройку прибыли в три ночи. Эли был уже там. Рассказал, захлебываясь словами: - Меня вызвали в Управление трудоустройства и показали это письмо. Прочесть? "Из доклада нашего инспектора следует, что вы самовольно захватили указанный участок и возвели на нем основу жилого дома без нашего согласия - противозаконно... Вы обязаны в течение тридцати дней снести вышеуказанное здание и привести участок в первоначальное состояние. В случае невыполнения..." Дов, - сказал он потерянно, пряча письмо: - Мне шепнул один чиновник, сочувствующий нам: ломать будут сами, сегодня ночью...
- Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! - воскликнул Дов.
Два фонаря выхватили из влажного мрака приморья склад силикатного кирпича и серые стены четырехэтажного дома с черными провалами не застекленных еще окон. Пахло раствором, сырыми бревнами. На ящике дремал сторож - безработный инженер Лев Гиршевич. Очень удивился, увидев сразу и Дова, и всю власть "амуты". Что это вдруг? Объяснили. Он пожал плечами. Сказал, тут все тихо, никто не появлялся. Закурили, подождали полчаса.
- Вот что, други, - нетерпеливо сказал Дов, - сторож на телефоне, мы в готовности. До утра не появятся, едем!
Эли двинулся к машине, Саша отказался, решил остаться.
- Так ведь телефон есть! - удивился Дов. - Если что, нам сообщат.
- Это бандиты! Прежде всего обрежут телефон. Я их повадки знаю, возразил Саша.
Дов завел мотор своего "Форда". Вмиг умчался с Эли. Только гарь от мотора повисла в воздухе.
Спустя два часа к стройке подкатили, тарахтя и взметая пыль, два тяжелых грузовика. На одном был кран с железной "бабой" на тросе, второй привез на длинной и грязной платформе бульдозер...
Глава 7 (21)
"Я И НЕ КУКОЛКА, И НЕ БАБОЧКА".
Когда Дов, выбегая из беэр-шевской больницы, крикнул "Пташка, звони!", Руфь отошла от всех, постояла в сторонке, за пустыми брезентовыми носилками на колесиках. Много значил для Руфи этот день! Всё, что она тут говорила, было ею выстрадано. Генерал с его трансфером был ненавистен ей давно, и минуты бы на него не потратила. Она хотела помириться с Довом, вернуться к нему. Знала, Дова не переубедишь ни голосом, ни волосом. С давних лет он чувствителен лишь к одному - к суду друзей. А тут как раз собрались самые близкие. Увидит Дов, как относятся к ней друзья т е х лет, когда не бумажки в Овирах выправляли, а "шли на рывок", как говаривал Дов, и всё, всё! встанет на место.
Дов, и в самом деле, был близок к тому, чтобы вернуться в семью. Но на другой день, за обедом, Софочка шепнула ему, что она беременна. Дов, в ответ, произнес в некотором оторопении фразу, Софочкой никогда не слыханную: "Вот, дали год, просидел два, выпустили досрочно".
"Это вместо того, чтобы обрадоваться!" - возмутилась Софочка. Ни слова не говоря, она отправилась на кухню, загремела тарелками и, надев свой, из России привезла, передничек, стала мыть посуду. Терла щетками, перемывала долго, словно бы забыв, что в доме есть посудомоечная машина, которой восторгалась. Закончив с посудой, подмела гостиную, стерла пыль с позолоченного семисвечника, стоящего на пианино, на котором никто, кроме гостей, не играл, поискала себе еще работу и ушла наверх, легла на диван, закрыв лицо руками. Понимала, сегодня предстоит с Довом решительный и, может, последний разговор. Что она скажет?
Софочка и сама себе никогда не нравилась. Мать, тоненькая, как веточка, окончила в свое время балетную школу Большого театра, до замужества танцевала в кордебалете. Балетная карьера ей не удалась, но гибкое тело свое она холила, гордилась им, носила то немыслимо короткие юбки, то рейтузы, плотно облегающие ноги. Софочка родилась в отца. Отец был плечистым, спина квадратная, руки в костях широкие. И она такая же, рабочей кости. Выйдя замуж, мать оставила кордебалет, уехала с её отцом-инженером, в Норильск. Семьи инженеров все друг друга хорошо знали. Когда Софочка шла с матерью по улицам, замечала в глазах знакомых нескрываемое недоумение. Особенно раздражала её норильская баня. Нет-нет, вынырнет из белого пара какая-нибудь женщина и, оглядывая фигуры матери и Софочки, спросит недоверчиво: "Твоя дочь?" Эта раскаленная, пахнувшая нагретой сосной баня, наполненная звоном и звяканьем горячих железных шаек, запомнилась, как испытание. Мать говорила о дочери, что у нее "толчковое развитие". К двенадцати годам Софа вдруг стала, по всем своим статям, походить на девушку вполне зрелого возраста. Все платья оказались ей тесными и короткими. Софочка не была к этому готова. Советская школа готовила детей "к труду и обороне". Сексуальных проблем в школьных программах не существовало, как и национальных.
Огорчало, заставляло реветь полнейшее несоответствие представлений о самой себе и того, что она видела в зеркале. А зеркал в квартире бывшей балерины было множество. Большое настенное в прихожей, зеркальный шкаф, трюмо, в котором Софочка отражалась сразу со всех сторон, полуоблезлое в ванной - куда ни пойдешь, отовсюду смотрит на тебя широкая, грудастая, плечистая Софочка.
В ее головке складывался образ совсем другой девочки-тоненькой, подобно матери, прозрачно-худой, хорошенькой, всем нравившейся. А она... ну, никак не совмещалась с этим образом. Разочарование не оставляло. Как уйти от самой себя? В пятом классе, когда учительница принесла в класс макет электровоза, один из мальчишек, ткнув пальцем в торчавшие спереди буфера, сказал негромко: "Буфера, как у Соньки". Все прыснули со смеха, а Софочка - в рев. Схватила портфель, убежала. Не ходила в школу, пока мать, наконец, не привела ее, а учитель не заставил мальчика извиниться. На что ей его извинение?! У всех нормальные груди, а у нее "буфера"!
Не только в школе, но и дома никому в голову не приходило помочь девочке жить в мире с собой, не стыдиться естественности своих форм и чувств, спокойно говорить обо всем этом. Напротив, мать учила никогда и нигде не повторять услышанного дома и вообще держать язык за зубами. "В Норильске все под стеклянным колпаком", - говорила она. Всегда от девочки что-то скрывали. Когда Софочке было тринадцать, мать уехала из Норильска в Москву, бросив мужа и дочь. От соболезнующих соседок Софочка узнала, что ее мать русская. Ну, и что?! До приезда в Израиль подобной проблемы для нее просто не существовало. И только тут задело ее, когда графу национальность оставили пустой, ничего не записали, вроде и не родилась вовсе. Позже разъяснили, что здесь, по законам страны, она останется русской. Ну, русской, так русской!
Национальные проблемы подступили к ней вплотную лишь однажды, в городе Сочи. У родителей был большой, "заполярный" отпуск, и она ходила в сочинскую школу. Как-то во время урока учительница попросила каждого ученика встать и сказать, какой он национальности. Софа ответила без всякого смущения: "Мама русская, папа еврей", и долго не могла постичь, отчего на перемене и после занятий дети дразнили ее. Это задело Софочку и, когда на другой день сосед по парте хотел подсмотреть решение задачки, она закрыла тетрадку промокашкой: "Мое решение тебе не подходит".
И очень радовалась, когда ее снова увезли в Норильск, где щеки секла пурга и от заводских труб воняло серой. Зато никто "не обзывался". Позднее отец объяснил ей, что Норильск был не такой, как другие города. Норильск, Воркута, да Караганда заселялись евреями погуще. Всего пятнадцать лет назад на горе Медвежьей и на Талнахе закрыли лагеря, где было множество евреев, а иные инженеры так и остались в руководстве норильского медно-никелевого. Тогда, в конце шестидесятых, рассказывал отец, начальником энергослужбы Норильска был Израиль Бондаревский, жену его звали Сарой. Начальником планового отдела комбината был курчавый и веселый Арон (отец его никогда по фамилии не называл - лишь Арон и Арон). Вызвали Арона в Москву, в министерство, на высокую должность, но тут же отправили обратно. "В ЦК не утвердили", об этом в Норильске говорили повсюду. Снова взяли Арона на комбинат, да только рядовым инженером.