Штрафники

Тот ответил нехотя, еще тише, озираясь: 
- Если оперы хотели кого кончить, они солдатам говорили: "Этот в побег собрался..." А что значит собрался? Пырнет, для начала, кого из нас... - И смолк, ежась. 
Другая группа, на отскобленном добела полу, окружила седого геолога в энцефалитке, единственного здесь пожилого человека, почти старика. Впрочем, у старика были порывистые мальчишеские жесты. И голос армейского старшины, зычный, властный, способный, наверное, заглушить сирену парохода. 
  
Старик рассказывал, как они в прошлом году ночевали в деревне Усть-Пит - бандитском селе... Оказывается, есть и такое. В устье реки Пит, текущей в Енисей из золотоносных мест. Оттуда, в свое время, возвращались старатели. Деревня Усть-Пит была на их пути первой... 
- Постелили нам в сенях, - гудело в "амбаре". - Мы про Усть-Пит наслышаны, решили спать по очереди... Растолкали меня дневалить, я на холодок выглянул, чтоб не сморило. Старик хозяин за мной. "Куда? удивляется. - На ночь глядя... Не опасаешься?" - "Чего мне опасаться, отвечаю. Я заговоренный. Меня пуля не берет". Старик хмыкнул... 
Утром собираемся уходить. Старик в проводниках. Ружье на лавке. Когда старик отвлекся, мой приятель из ружья патроны вынул - и снова ружье на лавку... 
Идем. Рюкзаки тяжеленные, с образцами пород, мы и не чувствуем... 
Старик вывел нас на тропу, простился. Мы денег ему дали, спирту. Бредем. И вдруг видим, кусты впереди шевельнулись, и - хлопок. Осечка... Я иду дальше. Как ни в чем не бывало. Кричу своим ангельским голоском: "Старый! Я ж тебе сказал, меня пуля не берет. Иль забыл?!" Тут уж его голова над кустами появилась, снова хлопок. Осечка... 
Я посошок наизготовку и - кустам: 
- Я ж тебя предупреждал, гостеприимный! Не трать пули!.. 
Он поднялся во весь рост. На лице ужас. И - в упор. Хлопок... 
Ох, и били мы его... На прощание бороду пнем защемили и оставили так, на карачках. Для перевоспитания... И что думаете? Выжил. В этом году идем мимо, поинтересовались. "А, говорят, это которого в прошлом году медведь задрал?.. Живой, только тронулся малость..." 
Долго стоял хохот, гулкий, деревянный, будто мы все сбились в бочке, покатившейся под откос... 
Когда утихло, откуда-то сбоку донесся пьяный шум, матерщина. Там по-прежнему играли в карты, шлепая ими по доскам. Одного из игравших я узнал. Это был тот самый парень, которого не прописали в его родном доме, и он ехал "куда-никуда..." Он был гол до пояса, татуирован синей и черной тушью. С одной стороны его впалой, ребра торчат, груди синел профиль Ленина. С другой - наколот черной тушью профиль Сталина. А под искусными чуть размытыми профилями - надпись славянской вязью: "Пусть арфа сломана, аккорд еще звучит..." 
Он поднял стриженую голову, поискал кого-то мутными глазами. И вдруг закричал остервенело, жилы на его шее напряглись: 
- Алле! Усть-Пит!.. - Он привстал. - Я тебя! Тебя! - Он показал раздробленным пальцем на солдата, который служил в лагерной охране. - Тебе говорю! 
Солдат оглянулся тревожно: 
- Я не из Усть-Пита! 
- Он не из Усть-Пита, слыхали?! - И заколыхался от злого пьяного хохота: - Иди, сбросимся в картишки! 
- Не на что! - солдат поспешно натягивал сапог. - Добра что у меня, что у тебя... 
- Прикидывайся!.. Весь мир наш!.. Вот, сыграем на этого, с прожидью! И он показал пальцем на меня. 
Седой геолог встал, проревел своим таежным голоском, что ежели вольноотпущенники орелика не уймут... 
Подействовало, вроде. Заиграли в картишки друг с другом, поглядывая недобро то на солдата, то на меня. 
Я стал задыхаться от вони портянок, сивухи, раздавленной селедки. Как же раньше не чувствовал?.. Но... сейчас уйти?! Я присел на полку, искоса поглядывая на вторую группку стриженых картежников, которых поначалу принял за солдат... Играли свирепо. Дудинский, с наколками, парень проигрался в пух, отдал свою нейлоновую рубашку, ботинки, брюки; раскачивался на скамейке, в одних трусах, обхватив руками голые колени. 
Седой геолог стремительно поднялся с пола, плюхнулся рядом со мной. 
- Быстренько отсюда! - шепнул он. - Вас проиграли в карты! 
- Что-о?! 
- Идемте-идемте!.. Я эту публику знаю... Перепились. Играть не на что, - объяснил он, когда мы вышли на палубу. - "Порешишь жида, сказали этому... горемыке, - отыгрался..." Запритесь в своей каюте. Или лучше у меня. Но вначале сообщите капитану... 
...В рубке, застекленной и просторной, вольница. Рулевой бос. Ботинки рядом. Сидит на высоком табурете, у электроштурвала, обмотанного лентой из пластика. Штурвал от матросских ладоней блестит. За электрическим - большой штурвал, ручной. Босые ноги рулевого - на нем. 
- Где Владимир Питиримович? - спросил я почему-то шепотом. Тот кивнул в сторону. Владимир Питиримович, у поручней, рассматривал в огромный бинокль берег. Рулевой позвал штурмана. Я оглядел отполированную, неправдоподобной белизны рубку, сверкающие никелем тумблеры дистанционного управления, гирокомпасы, зачехленный локатор, рацию, радиотелефон прямой связи с Красноярском - корабельный быт XX столетия, и все происшедшее внизу показалось мне ирреальным. Дичайшим сном. 
Владимир Питиримович, войдя в рубку, взглянул на меня озабоченно. 
- Что-нибудь случилось? 
Я открыл рот и... попросил разрешения постоять за штурвалом. "Хотя бы минуту-две", - добавил я смятенно. 
Недавно, правда, мне позволили "подержаться за колесо" в Баренцевом море, на пропахшем треской мотоботе. Часа три я вращал синими от холода руками руль, пока подвыпившая команда жарила в кубрике грибы, радуясь тому, что нашелся идиот, который добровольно мокнет наверху. 
- В Баренцевом море что вдоль, что поперек... - саркастически отозвался Владимир Питиримович о моем опыте, оглядев меня испытующе и, по-моему, даже потянув носом воздух: не надрался ли писатель?.. Добавил с тем уничижением, которое, как известно, паче гордости: - Мы не моряки, мы рекаки... 
Но постоять у штурвала разрешил. 
Подождали, где Енисей разлился особенно широко и походил на пруд и где безопасно было поэтому подпустить - на несколько минут - к штурвалу даже и обезьяну. Я коснулся электроштурвала, как священного сосуда. И так стоял минуту, не более, ощущая холодок пластика и не стронув руль ни на волос. Просто полежали руки на рулевом колесе недвижимо - Владимир Питиримович, не отрывая взгляда от фарватера, вдруг резко шагнул к штурвалу и встал за него. 
В рубку влетела, распахнув дверь настежь, Нина в переднике. На ее белых волосах встряхивались жестяные бигуди. Не успела даже прикрыть их. Платочек на плечах. В смоляных выпуклых, как у галчонка, глазах, - тревога. Увидела Владимира Питиримовича. 
- Ты!? Я подумала - что стряслось!.. Корма виляет, как овечий хвост. 
- Водокруты... - выдохнул Владимир Питиримович. - Побросало... Покосившись смущенно в мою сторону и передав штурвал рулевому, он положил руку на ее плечо, острое, худенькое, как у подростка. 
- Тайга горит, чувствуешь? - спросил он вдруг всполошенно, похоже, вспомнив о моем присутствии. 
- Где-то за Туруханском. В наших краях. 
- Горит, - не сказала, шепнула она, вся подавшись вперед и прижимая щеку к его руке. 
- Теперь до дождей, - с тоской вырвалось у него. - Пока не зальет... 
- Потушат! - заметил я бодро. 
Владимир Питиримович взглянул на меня, как на несмышленыша. Объяснил, погасив досаду (даже такого не знает человек!): 
- Не тушат тайгу! Если лес в ближайшие годы не сводят, не предназначен к вырубке - не тушат. Не расчет, говорят. - И вполголоса, с откровенным отчаянием: - Горим... Всю дорогу горим... 
  
В рубку постучали. Я невольно попятился от дверей... Протолкались, один за другим, бородачи с котомками и пилами за плечами. Пошарили глазами, кто постарше, и - ко мне: 
- Высади нас у Чуломи. Дадим спирту, однако...