Ледяные объятия
Он подумал о мужчинах и женщинах, скончавшихся от лихорадки в окрестностях Хиллборо прошлой осенью. Они так страстно хотели жить, ведь жизнь их была исполнена многочисленных обязанностей и семейных радостей. Их смерть оставила зияющую пропасть в душах близких, которую ничто в этом мире не могло заполнить, а вот если смерть придет за ним, какое это будет радостное освобождение! О нет, он не страдал от жестоких мук – лишь ощущал безрадостность своего существования, абсолютную пустоту и безнадежность, что лишали смысла жизни в настоящем и не сулили проблеска надежды в будущем.
Это был его последний день в родных местах. Три огромных сундука с одеждой и прочими вещами, с которыми он не мог заставить себя расстаться, отправились в Лондон с утренним поездом. Сам же он намеревался последовать за ними с ночным почтовым, отправлявшимся с вокзала Хиллборо в половине десятого вечера и прибывавшим в Лондон в шесть часов утра. Ему вдруг ужасно захотелось оттянуть момент отъезда, и именно по этой причине он купил билет на самый последний поезд, на каком мог уехать из Хиллборо. К тому же ему предстояло попрощаться с друзьями и знакомыми, что было непросто: его всегда любили и уважали, – а в свой последний день он с удивлением обнаружил, с каким теплом относились к нему люди и какое глубокое сожаление вызвал у них его отъезд. Малыши так и норовили примоститься у него на коленях, матроны тайком утирали слезы пришедшимися кстати фартуками, очаровательные юные девушки, краснея, целовали его на прощание, крепкие молодые парни – его старые приятели – клялись, что никогда больше не найдут такого друга, которого могли бы уважать и ценить так, как уважали и ценили его. Все это тронуло его до глубины души. Неужели он собирался пожертвовать всем этим лишь потому, что не мог более жить в своем старом доме теперь, когда его мечты разбились в прах?
Визит к Мэтью Лортону он отложил напоследок, ибо хотел посвятить последние минуты своего пребывания в Хиллборо Сьюзен, испить до дна эту чашу такого сладкого и такого печального расставания. Его последним воспоминанием об английской земле должно было стать ее светлое нежное лицо и ясные глаза, взирающие на него с таким же состраданием, как и в тот день, когда она разбила ему сердце.
Часы пробили половину восьмого, когда он подошел к маленькой садовой калитке. Стоял теплый летний вечер. Окружавший дом сад заливали последние лучи клонившегося к западу солнца, в зарослях боярышника и платанов громко пели птицы, на всем лежала печать мирного сельского вечера. Джона Грейнджера ждали – он понял это с первого взгляда: на столе в гостиной стоял лучший сервиз, в центре – красовалась ваза с букетом роз. Точно такая же роза украшала платье Сьюзен из бледно-голубого муслина. Как часто на протяжении грядущих безрадостных лет перед его глазами будет являться эта картина: возлюбленная с расцвеченными солнечными бликами светлыми волосами и алой розой на груди.
В тот вечер она была с ним очень мила и нежна, ласково льнула к нему, словно к горячолюбимому брату, покидающему ее навсегда. Фермер расспросил Джона о его планах и одобрительно закивал в ответ. Такому крепкому мужчине, как он, скопившему небольшой капитал, стоило попытаться пробить себе дорогу в новой стране и цент за центом преувеличивать его, вместо того чтобы прозябать в Англии, где едва сводишь концы с концами после целого года тяжелого труда.
– Моя малышка Сьюзи собирается замуж за юного Боба Эшли, – сообщил гостю мистер Лортон. – Попросил ее руки лишь в прошлый вторник, хоть и пытался ухаживать за ней весь прошлый год. Я не смог ему отказать, ведь мы с его папашей были старинными приятелями, да и сам он парень порядочный. Собрался арендовать у сэра Мармадюка Холлидея ту небольшую молочную ферму, что располагается по другую сторону от Хиллборо-роуд. Старик Эшли пообещал пригнать на ферму скот, и парень надеется быстро пойти в гору. Видите ли, Джон, моя девочка могла бы подыскать партию и получше, но уж коль молодежь все промеж собой порешила, что проку упорствовать.
Они просидели за столом с полчаса, когда свет из окна внезапно заслонила темная фигура мистера Стивена Прайса. Облокотившись о подоконник в своей привычной непринужденно-фамильярной манере, тот, взирая на них, произнес:
– Добрый вечер, дядя Лортон. Добрый вечер, Сьюзи. Как поживаете, Грейнджер? Не знал, что вы устраиваете чаепитие, иначе не пришел бы.
– Это не чаепитие, – заметила Сьюзен. – Просто мистер Грейнджер пришел с нами попрощаться перед отъездом. И нам очень, очень жаль, что он уезжает.
– Ах, вам жаль? – усмехнулся клерк. – Интересно, что сказал бы на это Боб Эшли.
– Заходи, Стивен, да не говори глупости, – проворчал старик Лортон.
Мистер Прайс вошел в дом и занял место за столом. Он всегда предпочитал кричащие наряды, длинные волосы и пышные бакенбарды, которые постоянно поглаживал сомнительной чистоты, в чернильных пятнах, пальцами.
Он не слишком жаловал такие женские напитки, как чай, который всегда презрительно именовал пойлом, однако принял чашку из рук кузины и с легкостью присоединившись к беседе, задал Джону Грейнджеру множество вопросов относительно его планов. Намеревался ли он купить землю и, если да, то когда и где. На эти и другие подобные вопросы Джон отвечал настолько кратко, насколько позволяла его в высшей степени холодная вежливость.
– И, конечно же, вы заберемте с собой все свои накопления? – задал очередной вопрос Стивен Прайс.
– Нет, накопления я оставлю здесь.
– Черт возьми, приятель, не можете же вы уехать совсем без денег!
– Я возьму с собой лишь то, что выручил за мебель и скот.
– А, верно. Вчера днем вы заходили в контору, чтобы забрать эти деньги. Что-то около шести сотен фунтов? Я сам составлял договор между вами и новым арендатором, потому и знаю.
– Да, чуть больше шести сотен.
– И вы заберете их с собой? Для начала вполне хватит. А остальные лежат в банке старика Лоулера. Там-то они будут в целости и сохранности, будьте покойны. Жаль, я не могу поехать с вами, Грейнджер. Чертовски приелась мне жизнь здесь, в Хиллборо. Вскоре уволюсь из конторы старины Волле. Сил моих больше нет. Один приятель подыскивает мне должность в Лондоне, и как только подвернется что-нибудь подходящее, мигом унесу ноги из этой дыры.
– Только прежде тебе придется расквитаться с долгами, Стив, – без обиняков заявил фермер.
Стивен Прайс пожал плечами и с безразличным видом отодвинул от себя чашку, а вскоре и вовсе поднялся из-за стола и покинул дом, коротко пожелав всем доброго вечера. При этом он даже не попрощался с Джоном Грейнджером, словно совершенно позабыл, что видит его в последний раз. Никто не попытался его задержать. Казалось, после его ухода все вздохнули с облегчением.
После чая Джон и Сьюзен вышли в сад, в то время как фермер раскурил трубку возле раскрытого окна. Солнце почти опустилось за горизонт, и небо на западе окрасилось розовыми отсветами. Сад полнился ароматами роз и цветущей жимолости, и Джону казалось, что никогда больше он не увидит таких цветов и такого сада.
Молодые люди несколько раз в молчании прошлись по узкой тропинке, а потом Сьюзен начала говорить о том, как сильно сожалеет о его отъезде.
– Не знаю, как это объяснить, Джон, но сегодня мне почему-то кажется, что я готова отдать все на свете, лишь бы тебя удержать. Не передать словами, как мне жаль с тобой расставаться. О, Джон, как бы мне хотелось стать для тебя той, о ком ты мечтаешь. Как бы хотелось отбросить прочь все мысли о Роберте.
– О, ты действительно могла бы решиться на это, Сьюзен? – воскликнул Джон, которого внезапно охватило небывалое воодушевление.
В этот момент его судьба висела на волоске. Одно лишь слово Сьюзен – и он останется. Одно лишь ее слово – и в этот ясный летний вечер он не отправится прочь по тропинке, ведущей через лес в Хиллборо. Он был ее добрым другом на протяжении многих лет, но лишь сейчас она поняла, как он ей дорог. Ей вдруг показалось, что золоту она предпочла… нет, не шлак, но что-то гораздо менее ценное, нежели этот чистый благородный металл, только было поздно что-либо менять.