Я тебя уничтожу (СИ)

  
 
Елена Рахманина
 
Цикл "Ненавидеть любя". Книга 3
 
Я тебя уничтожу
 
   
1. А. Самгин
 
Странное ощущение, спустя много лет, видеть перед собой единственную женщину, которую любил когда-то, ту, которая родила мне единственного ребенка.
Я замер на мгновение, сканируя её от макушки до кончиков замшевых ботфортов. Только она могла себе позволить без вульгарности носить откровенно сексуальную одежду в том возрасте, который озвучивала, не говоря уже о реальной цифре в паспорте. Стерва смотрит на меня, изгибая губы в ехидной улыбке, будто мой облик сейчас – результат её проклятия.
– Самгин, ты так и будешь стоять или возьмешь мои чемоданы и покажешь дом?
Прислоняюсь плечом к дверному косяку, давая понять, что в этот дом она войдет только через мой труп, продолжая молча изучать её, сравнивая с тем, как она выглядела в нашу последнюю встречу. Тонкие морщинки лучились из глаз, циничных и таких холодных, что она могла бы запросто перерезать мне горло, задержись её взгляд на нем чуть дольше.
– Что ты здесь забыла, дорогая? – Мой голос звучит тихо и хрипло: я давно не использовал голосовые связки, он разрезает воздух своими металлическими нотками, и ветер уносит его, так что мне остается гадать, расслышала она мой вопрос или нет.
София выше поднимает свой точеный носик, упрямо выдвигая вперед подбородок, всем своим видом показывая, что ей находиться здесь хочется еще меньше, чем мне видеть её.
Самоуверенная сука!
Дом располагался на берегу Балтики, приносившей в это время года холодный, пробирающий до костей ветер, а она одета в тонкое облегающее пальтишко, совсем не по погоде, да и такси сюда не может близко подобраться, поэтому ей, вестимо, пришлось долго тащить свой немаленький чемодан. Я наслаждаюсь её продрогшим видом, румянцем на щеках и едва ли не посиневшими руками, когда она привычным жестом убирает прядь волос за ушко, украшенное огромными бриллиантами.
– Твой сын попросил тебя убить, он же отлично знает, что я действую на тебя, как яд, – отвечает, приподняв одну бровь.
– Конечно, в тебя вкачано столько ботокса, что ты можешь парализовать любого одним прикосновением, а потом нанести сорок ранений, и все языком, – поддеваю её, наблюдая, как её губы от недовольства сжимаются в тонкую линию.
Отступаю назад, давая ей пройти, задумываясь над брошенной фразой. К чему вдруг Климу понадобилось приглашать её в мое логово из того серпентария, где он её нашел. Если бы не это замечание, так и оставил бы её за порогом ловить такси в Преисподнюю.
София проходит в дом, мягко покачивая бедрами, так что мой взгляд задерживается на её ягодицах, как на маятнике гипнотизера. Она ожидает, когда я помогу ей с чемоданом, но вместо этого я захлопываю дверь, оставляя его на коврике с надписью «Добро пожаловать домой».
Ступаю следом за ней, сжимая переднюю мышцу бедра, которую порой пробивает острой болью, как разрядом тока. В свое время я получил огнестрельное ранение в ногу, и пуля там так и осталась, но врачи уже не рекомендовали её трогать. С возрастом она начала приносить мучения, а в периоды обострения я и вовсе прихрамывал, порой задумываясь о трости. Впрочем, боль усиливалась в самые паршивые периоды моей жизни, например, как сейчас, и это не ускользнуло от Софии, полоснувшей меня очередной порцией презрения, будто мне и самому неизвестно, насколько жалким я выгляжу в её глазах, да и своих, особенно, сравнивая с тем, каким был когда-то.
 
Моя жизнь была войной, я жил в борьбе, я ей дышал, её же жрал, и скармливал ей сына. Как мог, иного я и сам не знал.
Но сын отрекся от меня, влюбившись в эту рыжую девчонку. Знал, как знал, что она все испортит! Мелкая же была тогда совсем, напоминала мне Софию на момент знакомства – не внешностью или поведением, а тем же необъяснимым воздействием на моего сына, которое было у его матери на меня. Словно приворожив к себе намертво, без возможности освобождения от этих чар.
Они с Софи были разными, но ими обеими двигала одна и также сила, огромное стремление идти вперед, только если Софи была готова на все ради свободы, которую давали деньги, то целью Алены были золотые медали.
Увидел Софию впервые, когда ей было девятнадцать; она сидела на коленях у моего кореша, покачивая тонкой ножкой в капроновом чулке, край которого виднелся под короткой юбочкой, и смотрела на меня так, будто во всей комнате, кроме нас, не было никого. Тогда я понял, что нет у меня больше друга, что за неё я готов был убрать со своего пути любого и каким угодно способом, в равном бою или предательством – не важно, она – моя.
И в итоге так оно и вышло. В очередной из разборок, с моей нелегкой руки, он получил пулю промеж глаз. Испытывал ли я тогда муки совести? Нет, и мне хотелось донести до неё одну простую истину: от меня она уйдет, только если я сам этого захочу.
Наблюдал, как она вертит своим задом перед другими мужиками, как облачается в откровенные наряды, чтобы увидеть ревность в моих глазах. Гуляя по тонкой, как лезвие бритвы, грани моей сдержанности, она ожидала, когда я выволоку её из очередного притона, куда её заводила жизнь, чтобы бросить под душ, смывая с неё яркую косметику и запах сигарет.
– Ой, блядь, ну что ты ведешь себя, как мой папочка? – пьяно смеется Софи, пока я зло намыливаю хозяйственным мылом руки и грубо провожу ими по её лицу, а она жмурится и хохочет. – Ах, не было же у меня никогда папаши! решил мне его заменить, Самгин?
– Рот открой, – сухо приказываю ей, сжимая мыло в руках. Она раскрывает свой грязный рот, высовывая язык, и я сую ей этот обмылок в рот, бесясь от того, что не в состоянии справиться с этой маленькой шлюхой, которой и двадцати лет нет, а она, сука, вертит мной, как ей вздумается.
Выходя, хлопаю дверью ванной комнаты, боясь, что еще одно слово, сказанное ей, – и убью её ко всем чертям. Ударю об стену, и не будет этой девчонки больше никогда. Стою, скуривая сигареты на балконе, и чувствую, как Соня забирается холодными пальчиками под мой свитер и проводит ими от груди до низа живота, а потом обнимает изо всех сил, прижимаясь всем телом ко мне.
– Люблю тебя, Самгин. Хоть ты и жуткий, но всё равно люблю, – шепчет она себе под нос, и вся моя злость мигом испаряется. Я тяжело выдыхаю и разворачиваюсь к ней, чтобы взглянуть на разводы туши под её глазами: она не потрудилась умыться до конца, и этот взгляд – вроде, детский совсем, но блядский – раздражает и манит одновременно.
Соня забирает сигарету прямо у меня изо рта и затягивается, отлично зная, что я ненавижу, когда она курит.
– Тебе, значит, можно, а мне – нет? – ехидно улыбается она.
– Тебе еще детей мне рожать, – отвечаю серьезно, сам удивляясь своим словам. Такие фразы с другими всегда оставались лишь игрой, бабам нравилось думать, будто я хочу от них детей, а мне от них даже прощального взгляда не требовалось. Одна сменяла другую, пока в моей жизни не появилась эта пигалица, младше меня на десять лет.
 
Каким бы я ни был, но меня тянуло к этой грязной девчонке с большим опытом за плечами. София отличалась от других тем, что никогда его не стеснялась, признавала, что не было у нее другого способа выбраться из той деревни, где родилась и выросла. Но больше всего мне нравилось, что она не боялась меня, не презирала за мои поступки, потому что понимала меня, принимала мои деньги и подарки, но не изгибала брезгливо рта.
Она поднимается на носочках и выдыхает табак мне в рот.
– Какая из меня мать, Толь? я же шавка дворовая, на улице выросла и, кроме улицы, ничего не знаю.