В чертогах марсианских королей

– Так тебе лучше, Виктор? – спросила она.
– Что ты имеешь в виду? Я хорошо себя чувствую.
– Нет, неправда. И я тоже чувствовала себя скверно. Мне больно делать то, что я делаю, но я должна. Ты не принесешь мне еще один мешок?
Я притащил мешок и помог ей снять с полки следующую порцию кассет и дисков.
– Ты собираешься все стереть?
– Не все. Я стираю досье Клюга и… кое-что еще.
  
– Ты не хочешь говорить мне, что именно?
– Есть вещи, которые лучше не знать, – мрачно ответила она.
В конце концов за ужином я убедил ее рассказать мне, в чем дело.
– Это страшно, – сказала она. – За последнее время я побывала во многих запретных местах. Клюг туда попадал по первому желанию, и мне до сих пор страшно. Грязные места. Места, где знают кое-какие вещи, про которые, мне раньше казалось, я хотела бы узнать тоже.
Она вздрогнула, не решаясь продолжить.
– Ты имеешь в виду военные компьютеры? ЦРУ?
– С ЦРУ это все началось. К ним попасть легче всего. Потом я забралась в компьютеры системы НОРАД – это те парни, что должны вести следующую мировую войну. И от того, с какой легкостью Клюг к ним забрался, у меня волосы дыбом встали. Просто ради практики он разработал методику начала третьей мировой войны. Запись хранилась на одном из тех дисков, что мы уже стерли. А последние два дня я ходила на цыпочках вокруг действительно серьезных заведений. Разведывательное управление министерства обороны и Управление национальной безопасности. Каждое из них больше чем ЦРУ. И меня там засекли. Какая-то сторожевая программа. Как только я поняла это, я тут же дала ходу и пять часов подряд занималась тем, что заметала следы. Я убедилась, что меня не отследили, а потом решила все это уничтожить.
– Думаешь, Клюга убили они?
– Они на эту роль подходят лучше всего. Клюг держал у себя тонны их информации. Я знаю, что он помогал проектировать самые крупные компьютерные комплексы в НСА и потом долгие годы шарил по их машинам. Тут достаточно одного неверного шага.
– Но ты все сделала как нужно? Ты уверена?
– Я уверена, что меня не отследили. Но не уверена, что уничтожила все записи. Пойду взгляну еще раз.
– Я пойду с тобой.
Мы проработали за полночь. Лиза просматривала каждый диск или пленку и, если у нее возникали хотя бы малейшие сомнения, передавала ее мне для обработки магнитом. Один раз, просто потому что она была не уверена, Лиза взяла магнит и провела им перед целой полкой с записями.
Меня при этом охватило поразительное чувство. Одним движением руки она превратила в хаос миллиарды бит информации. Возможно, на всей планете нигде больше не существовало такой информации. И у меня возникли сомнения. Имела ли она право делать это? Разве знания существуют не для всех? Но, должен признаться, сомнения эти мучили меня недолго. По большей части я был рад, что все это исчезло. Старый консерватор во мне с легкостью соглашался, что есть Вещи, Которые Нам Лучше Не Знать.
Мы почти закончили, когда забарахлил экран дисплея. Что-то несколько раз щелкнуло там и зашипело. Лиза отскочила назад. Потом экран замигал. Какое-то время я смотрел на экран, и мне показалось, что там формируется изображение. Что-то трехмерное. И уже почти уловив, что это, я случайно взглянул на Лизу: она смотрела на меня. Лицо ее освещали пульсирующие вспышки света. Она подошла ко мне и закрыла ладонью мои глаза.
– Виктор, тебе не надо смотреть.
– Все в порядке, – сказал я, и, пока я говорил, все действительно было в порядке, но как только слова вырвались у меня, я почувствовал, что это не так. И это мое последнее воспоминание за очень долгий срок.
Врачи сказали, что две недели я вообще был на грани. Помню я очень мало, потому что мне постоянно вводили большие дозы лекарств, а после немногочисленных периодов просветления у меня снова начинались приступы.
Первое, что я помню, это лицо склонившегося надо мной доктора Стюарта. Я лежал на больничной койке. Позже я узнал, что нахожусь не в госпитале для ветеранов, а в частной клинике. Лиза уплатила за отдельную палату.
Стюарт задавал мне обычные вопросы. Я отвечал, хотя чувствовал себя очень уставшим. Когда Стюарт счел наконец мое состояние удовлетворительным, он ответил на несколько моих вопросов, и я узнал, как долго пробыл в больнице и что произошло.
– У вас начались непрерывные приступы, – подтвердил Стюарт. – Честно говоря, не знаю почему. Уже лет десять вы не были к этому предрасположены, и мне казалось, что все опасности позади. Но, видимо, ничего не бывает навечно.
– Значит, Лиза доставила меня сюда вовремя…
– Более того… Сначала она, правда, не хотела мне рассказывать… Но после того первого приступа она прочла, видимо, все, что только смогла найти на эту тему. С того дня она всегда держала под рукой шприц и раствор «Валиума» и, увидев, что вы задыхаетесь, ввела вам 100 миллиграммов, чем, без сомнения, спасла вашу жизнь.
Мы с доктором Стюартом знакомы уже давно, и он знал, что у меня нет рецепта на «Валиум». Он говорил со мной на эту тему, когда я последний раз лежал в больнице. Но, поскольку я жил один, мне все равно некому было бы делать укол в случае приступа.
Впрочем, его гораздо больше интересовал результат, а то, что Лиза сделала, дало как раз желаемое: я все-таки остался в живых.
В тот день он не допустил ко мне посетителей. Я было запротестовал, но вскоре уснул. Лиза пришла на следующий день. На ней была новая майка с изображением робота в мантии и академической шапочке. Надпись на майке гласила: «Выпуск 11 111 000 000 года». Оказалось, что это 1984 год в двоичном счислении.
– Привет! – Лиза улыбнулась и села на кровать. Меня вдруг начало трясти. Она посмотрела на меня встревоженно и спросила, не позвать ли врача.
– Не надо, – сказал я с трудом. – Просто обними меня.
Она сбросила туфли, забралась ко мне под одеяло и крепко обняла. Через какое-то время вошла медсестра и попыталась ее прогнать. Лиза выдала ей целую серию вьетнамских, китайских и английских ругательств, после чего медсестра исчезла. Позже я заметил, как в палату заглядывал доктор Стюарт.
Я почувствовал себя намного лучше и наконец унял слезы. Лиза тоже вытерла глаза.
– Я приходила сюда каждый день, – сказала она. – Ты выглядел ужасно, Виктор.
– Но я чувствую себя гораздо лучше.
– Ну, сейчас ты и выглядишь получше. Но твой врач сказал, что на всякий случай тебе надо побыть тут еще пару дней.
– Наверно, он прав.
– Я приготовлю большой обед, когда ты вернешься. Может быть, стоит пригласить соседей.
Я долго молчал. Мы очень о многом еще не задумывались. Сколько это будет продолжаться между нами? Как скоро я начну заводиться от собственной бесполезности? Когда она наконец устанет жить со стариком? Я даже не заметил, с каких пор я начал думать о Лизе как о неотъемлемой части своей жизни, и не понимал, как пришел к этому.
– Тебе хочется провести еще годы в больнице у постели умирающего человека?
– Чего ты добиваешься, Виктор? Я выйду за тебя замуж, если ты захочешь. Или буду жить с тобой в грехе. Я предпочитаю грех, но если тебе будет лучше, когда…
– Не понимаю, почему ты хочешь остаться со старым эпилептиком?
– Потому что я тебя люблю.
Она произнесла эти слова в первый раз. Я мог бы продолжать задавать ей вопросы – вспомнить, например, майора, – но у меня пропало желание. Видимо, это хорошо, что я не стал ничего больше спрашивать и переменил тему.
– Ты закончила работу?
Лиза знала, о какой работе я говорю. Она наклонилась к моему уху и, понизив голос, сказала:
– Давай не будем здесь об этом, Виктор. Я не доверяю ни одному помещению, которое я сама не проверила на отсутствие «жучков». Но чтобы ты не волновался, я действительно закончила, и последние две недели все было спокойно. Никто, кажется, ничего не узнал, но я никогда больше не полезу в подобные дела.
  
Мне стало лучше, но одновременно накатила еще и усталость. Я пытался скрыть зевки, однако Лиза почувствовала, что пора идти. Она поцеловала меня, пообещав в будущем еще много поцелуев, и ушла.