Старый грубый крест (сборник)

Проект.
— Вот он, док.
Остров был одолжен нам Алехандро Мартинесом, миллионером, сделавшим состояние на нитратных удобрениях сейчас находившемся на смертном одре в Мехико. Это была каменная капля длиной в милю, на одном конце которой обитали тюлени, а на другом стояли серые (цвета дельфинов, как я впервые понял) стеклопластиковые модули Проекта.
Даг вывел маленькую 172-ю «Сессну» прямо на короткую полосу, проложенную бульдозером на склоне холма. Я всегда удивлялся тому, как он справляется с туманом или ветром. До конца полосы оставалось всего около десяти футов, когда он резко нажал на тормоза, чтобы шасси не врезались в камни.
  
Бет ждала в джипе с включённым двигателем. Увидев лучезарную улыбку на её широком простом лице, я задумался, какой была бы моя жизнь, если бы я женился не ради красоты, а ради гармонии. Она с Леонардом в первую очередь были партнёрами.
— Добро пожаловать! — прокричала она сквозь шум ветра и прибоя. — Хочешь присоединиться к нам, Даг? Это наш великий день!
— Ни за что на свете не пропустил бы его, — ответил он, заглушая двигатель. — Где рыба?
— Внизу, в бассейне, полагаю, — ответила Бет. — Приходит и уходит. Какое разумное существо стало бы общаться с нами, если бы мы держали его взаперти?
— Он подтрунивает над тобой, — сказал я ей. — Он имел в виду Леонарда.
— Я тоже, — засмеялась она.
Мастерски и пугающе («В конце концов, это же Мексика!») Бет промчалась по единственной на острове полумиле дороги к лаборатории, построенной на скалах и похожей на серо-розовую коралловую отмель, оставленную приливом. Бассейн, окружавший её, был с трёх сторон окружён морем.
Леонард был на защищённой верхней палубе, в мокром гидрокостюме, который всегда был на нём. Он жевал сэндвич с морскими водорослями и смотрел на экран компьютера.
— Оно пришло? — спросил я.
— Послание. Да, пришло, — сказал он, глядя на меня снизу вверх, его лицо блестело то ли от морской воды, то ли от слёз.
Мы обнялись, и Бет присоединилась к нам. Это был общий триумф. Мы с Леонардом начали Проект двенадцать лет назад. Он проводил подводные полевые работы, она спроектировала и построила синтезатор голоса, а я написал программу.
Пока я надевал гидрокостюм, Бет объяснила озадаченному Дагу, что мы сделали. До сих пор всё было совершенно секретно.
— Предыдущие попытки общения с дельфинами всегда терпели неудачу из-за временного фактора, — пояснила она. — Именно Док выяснил, что они мыслят не по отдельности, а коллективно. Первая проблема состояла в том, чтобы убедить их, что мы, раса, которая живёт и умирает как личности, способна даже мыслить, и даже общаться. Я думаю, они чувствовали, что вся наша деятельность была реактивным поведением.
— А как же города? Корабли? — Спросил Даг. — Мы работаем на море уже много веков.
— О, они это знают. Но они воспринимают коралловые рифы и ракушки, как сделанные объекты. Например, Австралийский Барьерный риф — это сотворённый объект, а он больше, чем все наши города вместе взятые. Они же ничего не создают. Они не придают значения вещам.
— В их цивилизации работать значит мыслить, — вставил Леонард. — Они строят мысль, концепцию, разрабатываемую на протяжении тысячелетий. Это грандиозный проект, превосходящий всё, что мы можем себе представить.
— Значит, они думают, что они слишком хороши, чтобы разговаривать с нами, — сказал Даг.
— Не ёршись, — сказала Бет, смеясь. — Они не думают словами, как мы. Слова для них как продолжение руки — механизм для познания, а они не подхватывают идеи и не манипулируют ими так, как это делаем мы. Поэтому на протяжении многих лет, мы работали над тем как попытаться облечь их концепции в слова.
Я был почти готов. Я сделал ещё один глоток кофе. Мои руки дрожали.
— Главной проблемой были временные рамки, — сказал Леонард. — Мы разговариваем короткими фразами. Их разговоры тянутся на протяжении веков словно длинные, нескончаемые нити. Они не заинтересованы в общении лицом к лицу. Им интереснее общаться друг с другом и своими потомками. Готов?
Последнее относилось ко мне. Я кивнул.
Леонард спустился ко мне по лестнице на уровень бассейна. Бет и Даг последовали за ним. Прибой снаружи ревел, словно огромное сердце.
— Но, мне кажется, будто ты сказал, что они не хотят с нами разговаривать, — возразил Даг.
— О, как оказалось, они хотят, — сказал Леонард. — Они были очень рады получить от нас весточку. Видишь ли, они знают, кто мы такие.
— Они помнят, — сказала Бет.
— У них есть сообщение для нас, — сказал Леонард.
— Им потребовался тридцать один месяц, чтобы сказать это, — сказала Бет. — Это была работа тысяч индивидуумов.
— Так давайте же начнём! — воскликнул Даг. Мы все рассмеялись над его нетерпением, таким типично человеческим.
— Первым Док, — сказал Леонард. — Синтезатор работает только под водой. — Он повёл меня в конец бассейна, где несколько дельфинов, величественных и жемчужно-серых, ждали, словно посетители в приёмной посольства.
Я соскользнул в воду. Было холодно, но было приятно. Дельфины ткнулись в меня носом, а затем нырнули. Мне захотелось нырнуть вместе с ними, но у меня был только гидрокостюм и никакого дыхательного снаряжения.
— Готов? — спросил Леонард.
Я кивнул.
— Опусти голову и слушай.
Я погрузился. Глубокий, медленный голос эхом отозвался в моих костях, словно голос, из давнего сна: «Возвращайтесь домой. Всё прощено».
  
Англия на ходу
 
Как гораздо позже, содрогнувшись, понял Мистер Фокс, он, возможно, был первым, заметившим это явление, ощутив себя подобно человеку, подавшим незнакомцу чашку воды, а спустя несколько часов или даже лет обнаружившим, что тем незнакомцем был Наполеон. Возможно. По крайней мере, больше никто в Брайтоне, казалось, в тот день не смотрел на море. Он прогуливался по Променаду, думая о Лиззи Юстас и её бриллиантах — люди в романах вообще становились для него всё более реальными по мере того, как люди в повседневном (или «настоящем») мире становились всё более отдалёнными — когда он заметил, что волны кажутся курьёзными.
— Смотри, — сказал он Энтони, бывшему неподалёку, и сопровождавшему его повсюду, их привычный мир ограничивался Променадом на юге, домом миссис Олденшилд на востоке, крикетным полем на севере и «Свиньёй и чертополохом», где мистер Фокс содержал комнату — или, точнее, комната содержала его, с 1956 года — на западе.
— Гав? — тявкнул Энтони, казалось слегка насмешливо.
— Волны, — пояснил мистер Фокс. — Они кажутся… ну, странными, не так ли? Они не слишком близки друг к другу?
— Гав.
— Ну, может быть, и нет. Может быть, просто разыгралось моё воображение.
Дело в том, что мистеру Фоксу волны всегда казались странными. Странными, утомляющими и зловещими. Ему нравился Променад, но он никогда не ходил по пляжу как таковому, не только потому, что ему не нравился зыбкий песок, но и из-за волн с их непрерывным движением взад-вперёд. Он не понимал, почему море волнуется именно так. Реки не поднимали столько шума, и они действительно текли в каком-то направлении. Движение волн, казалось, наводило на мысль о том, что прямо за горизонтом что-то происходит. Именно такое мистер Фокс всегда подозревал в глубине души; именно поэтому он никогда не навещал свою сестру в Америке.
  
— Возможно, волны всегда такие курьёзные, а я просто никогда этого не замечал, — сказал мистер Фокс. Если, в самом деле, «курьёзный» — подходящее слово для обозначения чего-то настолько странного.
Во всяком случае, была почти половина пятого. Мистер Фокс отправился к миссис Олденшилд и, поставив перед собой чайник чая и тарелку с песочным печеньем, прочитал свою ежедневную порцию Троллопа [20] — он давно решил прочитать все сорок семь романов в том порядке и примерно в том темпе, в котором они были написаны — потом заснул на двадцать минут. Когда он проснулся (и никто, кроме него, не знал, что он спит) и закрыл книгу, миссис Олденшилд убрала её для него на верхнюю полку, где хранилось полное собрание в сафьяновом переплёте. Затем мистер Фокс отправился на крикетную площадку, чтобы Энтони мог побегать с мальчиками и их воздушными змеями, пока в «Свинье и чертополохе» не настало время ужина. Виски в девять с Харрисоном завершили то, что в то время казалось обычным днём.