Клювы

Визжащую медсестру лунатики оторвали от земли и швырнули в пропасть за парапетом. Трое добровольцев (кажется, это были ночной продавец, пекарь и уличный музыкант) умерли под барочной аркой. Бармен встал на корточки у ротонды и молился Иисусу, Марии и святому Яну Непомуцкому. Господь, в которого он верил, принял его душу минуту спустя.
Вилма рыдала. Легкие горели огнем.
Возле часовни Филип понял, что их осталось двое: он и Вилма.
  
Санитар, сержант, Камила либо были мертвы, либо (он смел надеяться) свернули к кладбищу.
Лунатики растекались по Вышеграду.
«Всё, — подумал он. — На этом все, Яна».
Он нарисовал в голове портрет жены, чтобы уйти в беззвездную тьму с ее образом. Но рев мотора разрушил картину.
Грузовик въехал задом под арку, раскидал ракшасов. Подпрыгнул на перекрученном трупе. Затормозил, сигналя.
Филип не тратил ни секунды. Он потащил Вилму к машине, поднял за талию и запихнул в кузов. Сам перекинулся через бортик. Вовремя — скрюченные пальцы чиркнули по его икре, но он ударил лунатика ногой. Грузовик рванул, сметая с дороги спящих. В оконце Филип разглядел затылок шофера, платиновые волосы. Камила! Она не сбежала, когда погиб врач, а юркнула за руль.
Грузовик нещадно трясло. Он хруста костей переворачивался желудок.
Таборские ворота были открыты настежь. Проезд заполонили ракшасы.
— Эй! Эй!
Тощий мужчина в футболке с надписью The Beatles отчаянно махал руками возле дома Попелки. Кровь текла из рассеченной брови. Филип не видел его среди добровольцев. Лунатики, привлеченные криками, волочили к мужчине колья и вилы. Жизнь бедолаги висела на волоске.
— Постой! — Филип ударил по кабине. Камила обернулась. — Постой же!
Грузовик сбавил скорость.
— Давай! — заорал Филип.
Битломан помчался к ним, спотыкаясь.
Филип поймал его за ворот, за предплечье и втащил в кузов.
Вилма, сидящая на ящике с медикаментами, прошептала:
— Господи. Люди в казематах. Все эти люди…
Она закрыла ладонями лицо.
Спасенный мужчина (не говори «гоп») кашлял. Затор из лунатиков ощетинился ножами и косами.
— Держитесь! — крикнула Камила. И утопила педаль газа.
  
4.7
 
Бабушка Догма явилась прямиком из преисподней. Из лабиринта плит, который так пугал маленького Корнея.
Тучные телеса двигались по проходу к Оксане. Слоновья нога упиралась в пол, за ней неловко перемещалось туловище.
Корней засвистел.
Бабушка повернула косматую голову. Шапку она где-то потеряла. Палец надавил на кнопку, поршень запустил сверло.
Корней нырнул за колонну. Волосы шевелились на затылке; он слышал нарастающий шум дрели. Вращающееся жало будто накручивало его кишки.
Хлоп! Грязная пятерня ударила по колонне.
Корней рванул из укрытия мимо полок и потрескивающих неоновых трубок.
Бомжиха топала следом, тыча перед собой дрелью. Свободная лапа шарила в пустоте. Подбородок задрался вверх, она тянула носом воздух. Волны смрада докатились до беглеца. Моча и прокисшее пиво. Огромный живот старухи забулькал.
Корней прижался к стене.
Бабушка Догма шла вразвалку. Потухшие глаза и распахнутый рот делали ее лицо бессмысленным и сумасшедшим. Над губами, над темным провалом рта чернели усики. Кожу покрывали синяки.
«Ты была для меня символом Праги», — подумал Корней. Его сердце разрывалось от страха и жалости.
— Мое! — утробно рявкнула женщина. Сверло ткнулось в сторону добычи.
Корней бросился за прилавки с мороженой рыбой и застыл, наблюдая. Старуха прошаркала к стене, понюхала по-собачьи место, где он стоял секунды назад.
Могла ли она быть слепой?
Он не знал. Он видел ее только сидящей на лавке. Безобидная бродяжка с бутылками в пакетах.
Расширившиеся зрачки вперились в Корнея. Она учуяла. Пошла, переваливаясь. И вдруг побежала.
В детстве у Корнея была черепаха Люся. Она медленно ползала по ковру, но, бывало, стартовала, как заправский спринтер, мотаясь из угла в угол.
Однажды Люся пропала. Отчим сказал, ее украли цыгане. Отчим обожал всюду приплетать цыган и стращать ими пасынка.
Бабушка Догма впечаталась в прилавок. Дрелью она водила над преградой, но добыча была слишком далеко.
Адреналин бушевал в крови Корнея.
Он ринулся через торговый зал. Схватил первую попавшуюся картонную упаковку и метнул в сомнамбулу. Снаряд срикошетил от прущей напролом туши. Корней сгреб с полки бутылку минеральной воды. Он отметил, что руки его не дрожат. Нет, ему было страшно, очень. Но все же в котельной за интернатом он боялся сильнее.
Бутылка стукнула сомнамбулу в плечо.
— Мое!
Старуха махнула дрелью. Сверло выгрызло дыру в упаковке с чипсами, разметав картофельную пыль. Узкий проход мешал сомнамбуле развернуться. Дрель увязла в древесине полки, старуха выдернула ее, хрипя.
— Оксана!
— Я здесь! — закричала девушка из глубины супермаркета.
— Жди меня возле касс.
Он юркнул в соседний коридор, где выстроились стекляшки с пивом. Выбрал бутылку «Гамбринуса». Сомнамбула таращилась на него немигающими буркалами.
— Не вынуждай меня!
— Мое! — Старуха побежала, согнувшись в поясе.
Бутылка разбилась о ее череп, окутав пеной и брызгами. Туша по инерции врезалась в стенды, и град из бутылок забарабанил по сгорбленной спине. Дрель отлетела под полку.
Корней надеялся, что вывел сомнамбулу из строя. Но старуха вставала.
«Марионетка», — вспомнились ему слова Оксаны.
Спящая, слепая, не осознающая, где находится, женщина уперла в пол ладони и поползла к Корнею страшной раненой собакой. Зрачки казались черными пуговицами, вмятыми в глазные яблоки. Веки воспалились. Она щелкала зубами, будто хотела впиться в плоть добычи.
Полная фруктов тележка боднула сомнамбулу в бок, отшвырнула. Тело забарахталось в пенной луже.
Оксана выпустила ручку, тележка поехала по проходу, скрипя колесиками.
— Устала ждать, — коротко пояснила девушка.
— Спасибо… — выдохнул Корней.
Держась за руки, они побежали прочь.
У послушно раскрывшихся дверей Оксана сказала:
— В холодильнике прячется человек.
— В холодильнике? — Корней посмотрел туда, откуда они пришли.
— Он меня напугал. Напомнил кое-кого. Он… улыбался.
— Черт… — Бабушка Догма, мокрая до нитки, уже лезла через кассы. — Будем верить, он позаботится о себе.
«Молчи, совесть, молчи».
Они выскочили на залитую солнечным светом улицу. По-прежнему мертвую: Корнею даже почудился запашок дохлятины, гниющих на жаре овощей. Створки дверей съехались и вновь разъехались — настырная бабуля высунула из супермаркета клубень носа.
Руки Оксаны уже обхватили Корнея, он завел двигатель, сдал назад.
Обернулся убедиться, что Вршовицка пуста.
В двухстах метрах от них прогрохотал грузовик. Могучий зверь болотного цвета свернул на Белоцерковску.
«Только бы успеть!»
— Держись! — бросил он, заводя «Ямаху».
Скутер рванул по асфальтному полотну.
Корней сигналил, но то был мышиный писк в сравнении с ревом тяжелой махины.
«Даже не пытайся, Корь».
Грузовик удалялся, покачивая стальным гузном.
«Они бы не затормозили, даже если бы увидели нас», — успокаивал себя Корней.
На плавно изгибающейся дороге грузовик начал сбрасывать скорость.
— Получилось! — возликовала Оксана.
Грузовик замер в облаке выхлопных газов. Корней припустил скутер. Поравнялся, помог Оксане слезть.
Из-под тента за ними наблюдали изможденные люди. Впалые щеки, фиолетовые круги под глазами. Синеволосая женщина могла бы играть скелет в кино. У мужчины была рассечена бровь, кровь заляпала футболку с логотипом The Beatles.
Неуместный вопрос родился в голове Корнея:
  
«Чем сейчас занимается Пол Маккартни?»
Третий в компании, лысоватый, похожий на растолстевшего штангиста здоровяк, протянул Оксане руку:
— Если намылились с нами, придется бросить ваш транспорт здесь.