Прикосновение смерти (ЛП)

— Дыши, — говорю я себе.
Все кончено.
На второй день в Эшвике, а я вообще не выходила из гостиницы. Забудьте о гостинице, я не вставала с кровати, разве что пописать. Матрас бугристый, и мою спину свело судорогой, но я не могу встать. Я устала. Так устала, и от боли после аварии у меня до сих пор ломят кости. Я едва могла заснуть после кошмара. Образы маленького мальчика, съежившегося в углу комнаты, запечатлелись в моем мозгу, всплывая каждый раз, когда я закрывала глаза.
  
Я знаю, что это было не по-настоящему, но, говоря себе это, не чувствую себя менее уверенной в этом.
Я укрываю лицо одеялом, как палаткой, ища утешения в тяжелом одиночестве темноты. Одеяло — моя стена, мой щит. Я не знаю, от чего я пытаюсь оградить себя больше: от очередного кошмара или от новой, пустой реальности, которой является моя жизнь. Мои глаза зажмуриваются сильнее, когда я крепче сжимаю край одеяла, пытаясь заставить себя вернуться в оцепенелый сон без сновидений.
Я знаю, что веду себя нелепо и драматично, отказываясь смотреть миру в лицо в одиночку, когда есть люди, у которых никогда никого не было с самого начала. Некоторые, кому приходилось делать это в одиночку с детства, может быть, даже с рождения. Я благодарна за то, что узнала, каково это — быть любимой, и окружённой заботой. И хотя любовь между моими родителями, возможно, закончилась трагедией, в некотором смысле мне повезло, что я была свидетелем того, что они разделили. Той любви, которую большинство людей никогда не увидят за пределами любовных романов.
С другой стороны, чем больше я думаю об этом, тем больше задаюсь вопросом, не было ли это скорее проклятием, чем удачей. Наблюдение за неослабевающей страстью между мамой и папой — даже если это было просто по фотографиям, видео и папиным рассказам — возлагало на меня смехотворно высокие надежды. Возможно, это одна из причин, по которой у нас с Бобби ничего не получилось, я не могла согласиться на меньшее, чем то, что было у них.
Почти час спустя я все еще не сплю, не в силах снова погрузиться в какое-либо блаженное неведение. Это пытка. Где-то вдалеке тикают старые часы, каждая секунда гудит и отдается эхом в моих барабанных перепонках. Я сбрасываю одеяло и, спотыкаясь, иду в ванную, чтобы почистить зубы. Я прополаскиваю рот и откладываю зубную щетку, затем плескаю в лицо холодной водой.
В моем отражении видны глубокие круги под темно-карими глазами, из-за чего они кажутся более запавшими, чем обычно, а мои волосы в спутанном беспорядке. Я даже с трудом узнаю себя прямо сейчас. Едва ли даже знаю, что чувствовать. Должна ли я все еще горевать? Или я все еще скорблю? Как должен действовать скорбящий человек? Честно говоря, я понятия не имею, но что-то подсказывает мне, что продать дом покойного и сбежать неизвестно куда — не лучшее начало.
Что я вообще делаю?
Я не знаю, наблюдает ли бабушка, но прямо сейчас я на самом деле надеюсь, что нет. Ей было бы больно видеть меня в таком состоянии, такой развалиной. Мысль о ее реакции заставляет меня виновато закрыть глаза. Бабушка всегда держала себя в руках, женщина рутинная и целеустремленная, и вряд ли был день, когда кто-то из нас оставался в постели подобным образом.
— Возьми себя в руки, Лу. Пришло время стать зрелым человеком.
Это всего лишь пара облегающих джинсов и белый вязаный свитер, но приятно притвориться, что мне снова есть к чему готовиться. В некотором смысле, мне действительно есть чего ждать с нетерпением: посмотреть на магазины, которые видела бабушка, пройтись по улицам, по которым ходила она. Мама тоже, даже если она пробыла здесь недолго.
Я расчесываю спутанные волосы, пока светло-каштановые пряди не становятся гладкими и прямыми, ниспадая до середины спины. В завершение я надеваю свою новую пару зимних ботинок и засовываю открытку Джейми в карман вместе с бумажником и ключом от номера, затем с тоской оглядываю комнату. Кровать и тумбочка завалены вчерашними закусками — крекерами, лапшой в чашках, картофельными чипсами, — да и в остальном обстановка ненамного лучше.
И все же мне трудно уходить.
Приглушенные голоса из коридора просачиваются в мою комнату, смешиваясь с шагами, доносящимися с лестницы. Люди. Цивилизация. Незнакомцы. Я сжимаю пальцы вокруг дверной ручки. Я могу обмануть их на несколько мгновений, вести себя так, как будто мой мир не развалился на части, как будто я не воскресла из мертвых несколько коротких дней назад, как будто мне не снятся яркие кошмары, как будто я психически неуравновешенна.
Надеюсь.
Глава 4
Я нажимаю на ручку и выхожу в холл, жалея, что в этом месте нет лифта, пока я медленно спускаюсь по лестнице. Я прохожу мимо стойки регистрации и как раз собираюсь открыть входную дверь гостиницы, когда мягкий голос окликает:
— О, мисс Адэр!
Обернувшись, я вижу миниатюрную девушку, стоящую за стойкой регистрации. Ту же девушку, которая зарегистрировала меня, когда я приехала. На вид ей лет девятнадцать-двадцать, на пару лет моложе меня. У нее широкая и яркая улыбка, солнечно-светлые волосы, и я автоматически понимаю, что она из тех людей, которые всегда счастливы. Как будто она ест радуги на завтрак и проводит вечера, обнимаясь со щенками.
— Да?
— У меня есть для вас новый ключ.
— Ключ…
— Да, мэм, запасной ключ. Вы застряли с тем, который заклинивает, верно?
— О, да.
Я пересекаю комнату и достаю ключ из кармана, прежде чем протянуть его ей через стойку.
— Спасибо, — мило говорит она, хватая его и выдвигая ящик стола. — Я заказала его в тот день, когда вы приехали сюда, но до сих пор не видела, как вы выходили. Я правильно сказала? Вы мисс Адэр?
— Можно просто Лу, но да.
— Лу, отлично.
Ключи звякают друг о друга, когда она шарит в ящике.
— Я Клэр, — она достает еще один бронзовый ключ и протягивает его мне. — Вот, пожалуйста. Должен работать лучше, чем предыдущий, но если возникнут проблемы, не стесняйтесь, дайте мне знать.
Я кладу его в карман и улыбаюсь в ответ.
— Спасибо.
— Конечно!
Она смотрит на меня добрыми, широко раскрытыми глазами, горя желанием продолжить разговор, и это мило, на самом деле. Совсем как медсестра в больнице и, кажется, как все остальные в этом городе, пока что. Но у меня пока нет сил поддерживать такой энтузиазм, поэтому я благодарю ее, машу на прощание и направляюсь обратно к входной двери.
Свежий ветерок касается обнаженной кожи моих рук и шеи, когда я выхожу на улицу. Он развевает мои волосы, и я складываю руки на груди, дрожа при ходьбе. Очевидно, что холод Лос-Анджелеса имеет совершенно иное значение, чем холод Канзаса. К этому нужно немного привыкнуть.
Сейчас первая неделя января, но деревья и магазины все еще украшены красными, зелеными и желтыми рождественскими гирляндами. Мимо меня протискивается женщина со своей маленькой дочерью, бормоча что-то о том, что в следующий раз нужно захватить с собой шарф, а привлекательная пара держится за руки, ожидая перехода улицы. В глазах этих людей нет ничего печального, ничего, кроме признаков удовлетворенности, и это вызывает легкую улыбку на моих губах. Может быть, это глупо, но я представляю молодую бабушку, гуляющую под разноцветными огнями с таким же выражением на юном лице. Может быть, держащую маму за маленькую ручку, когда они гуляют по району.
  
Вытащив открытку, я замечаю библиотеку справа от себя и по наитию решаю зайти внутрь. Это самое долгое время, которое я провела без телефона, благодаря озеру Таттл-Крик. Я думаю, мне следует хотя бы проверить свою электронную почту на случай, если у риэлтора есть новости о доме бабушки.
Регистрация на стойке занимает некоторое время, но затем я нахожу свободный компьютер в углу и захожу в свою учетную запись Gmail.