Куафёр из Военного форштата. Одесса-1828
Мысленно сличив содержание двух писем, Горлис понял, чего не хватает первому посланию — душевности! Видок при всей его внешней строгости и жесткости бывал сентиментально самолюбив, тем более сейчас, когда ушел в отставку. Натан же писал ему только о деле и совсем ничего — свойского, дружеского. А ведь в этом году начали выходить мемуары Видока, и Горлис даже успел проглотить первый том. Написано было очень недурно, чувствовалось, что Видоку помогал кто-то из опытных писак с легкой рукой. Посему стоило и об этом сказать, похвалить старшего приятеля.
Так что, придя на почту, Натан сел за доделку письма. Для этих целей он оставлял на листах изрядные поля. Вот и тут пригодилось. На первом же листе Горлис дописал убористым почерком: «Как верный ученик при пересказе историй, держу интригу. Посему пока о деле. Но самое главное — в конце!» И на последнем листе дописал добрые слова о вышедшей книге.
Когда сотрудник почты обрабатывал для отправки Натановы письма, Горлис внимательно следил за действиями чиновника. Дело в том, что во время одного из воскресных обедов на Степановом хуторе, случившемся уже после памятного 1825 года, Надежда Покловская по дружбе открыла Натану важный секрет, узнанный ею от Сильвестра Романовича. Каким знаком на углу конверта почтовый чиновник помечает письма неблагонадежных людей, предназначенные для обязательной перлюстрации.
После этого Горлис предпринял особые меры предосторожности. Договорился с капитаном одного французского корабля, зашедшего в Одессу (давний общий знакомый его и Шалле). Тот взял откровенное письмо тётушке Эстер и отправил его в Париж из Марселя. В той эпистоле племянник объяснял новые обстоятельства, складывавшиеся в Российской империи после 14 декабря, и просил это учитывать в письмах ему. В том числе не упоминать впрямую о его австрийско-еврейском происхождении. И также сообщить об этом всем близким людям: сестрам, Карине, Горлисам из Мемеля. Разве что кроме сестры Ривки, живущей в Вильно. Она и так перестала поддерживать переписку. (Выйдя замуж, Ривка оказалась в очень строгой в вере семье. Натан теперь был для нее отступником, не достойным того, чтобы с ним общаться.)
Сейчас же Горлис с облегчением увидел, что специальных знаков на его конвертах проставлено не было. Это, конечно, не могло быть полной гарантией — кто знает, может, их сделают после его ухода. Но всё же какое-то успокоение давало.
Глава 13
Четыре недели прошли в обычной работе. Радовало, что она подходит к завершению. Библиотека Воронцова была переписана и систематизирована по самым разным основаниям: по языкам, на коих книги изданы, по фамилиям авторов, по темам. И это был прекрасный подбор. Горлис по ходу работы не раз с трудом удерживался, чтобы не бросить всё да не начать читать какую-то из книг, ну или так… хотя бы не пролистать.
Императрица с дочкой и Елизавета Воронцова с тремя детьми переехали из Дворца на Бульваре к морю за город — на дачу на Малом Фонтане, милостиво предоставленную бароном Рено. Уже 1 июля там было весело отмечен день рождения Александры Федоровны. Августейшие особы из семей помазанников Божьих — особая категория, их дни появления на свет отмечались. Министр императорского двора и уделов Пётр Волконский образцово организовал торжество. Тем более что в этот раз день выпал на святое воскресенье, будто сам календарь требовал праздника.
Ну, это всё по рассказам Фины, ее на торжество пригласили, для концертной программы — она исполняла любимые арии императрицы; Натана — нет. Он не особо печалился. Хотя, правду говоря, всё ж интересно было бы посмотреть на царскую семью. Но — не получилось, так и не получилось…
* * *Вторник 24 июля тоже казался обычным днем, в который ничего этакого не ожидается. Натан вечером работал в своем кабинете, когда дверь открыла Фина и сказала встревоженным голосом:
— Милый, к тебе пришла одна милая дама. Говорит, ты ее знаешь. Она очень встревожена — что-то случилось. Ты можешь принять?
— Да, конечно.
«Кто бы это мог быть, неужели Надія?»
Но нет, в комнату прошла… Любовь Виссарионовна. Вид ее был далек от обычного — идеально, безукоризненно педагогического, истинно образцового для наследования. Заплаканные глаза, слегка распухший от плача нос. И платочек в руках. Горлис даже думать боялся, что могло довести Ранцову до такого состояния. Он не просто встал при ее появлении, а вскочил ей навстречу, будто боясь, что она упадет на пол, едва переступив порог кабинета.
— Любовь Виссарионовна! Присаживайтесь. Сюда. Или сюда. Да где вам будет удобней! Что у вас случилось?
— Натаниэль Николаевич, горе, страшное горе у меня.
— Какое же горе, право. Вы прекрасно выглядите!
— Да что я, кому нужна в этой жизни старуха?
— Ну, какая же вы старуха!
— Ах, оставьте Горли, сейчас не до любезностей. Сыночек мой, Викентий, Викочка… — И она вновь начала плакать, прижав платок к и так уже припухшему носу.
— Наш Виконт? Но что же с ним случилось?
— Он задержан и арестован.
— Кем?
— Одесской полицией!
— А наш частный пристав, Афанасий Дрымов, знает?
— Да не просто знает. Он-то как раз и задерживал.
Горлис удивленно поднял брови. Однако: Виконта Викочку задержал не кто-нибудь, а сам Дрымов. Нет, ну он, конечно, тоже не ангел. И часто использует такой способ давления как помещение в «холодную» без достаточных на то оснований, а то и вообще безо всяких. Но только не в этом случае. Ведь Афанасий хорошо знает семью Ранцовых. Во-первых, ему известно, что Любовь Виссарионовна — один из свидетелей в домашнем завещании Абросимова. Во-вторых, он сам недавно просил Горлиса похлопатать о принятии Потапки, тьфу ты, то есть Прошки (и без «тьфу ты») в Ришельевский лицей, а также выспросить условия устройства Тины в Девичье училище. Дрымов знает также, что Ранцова — уважаемая преподавательница, он бы не стал ссориться без повода с педагогическим сообществом. Ну а третье — и самое главное, — Ранцовы имеют личное дворянство. Их же нельзя хватать просто так. Пристав I части города Одессы должен был иметь серьезные основания для такой меры.
А гостья тем временем разревелась по-настоящему. Натан быстро вышел из кабинета, направился в кухню. Налил в один стакан чистой воды, бросил туда полкруга лимона, как часто делали те, кто с трудом привыкал к солоноватому вкусу одесских фонтанов [52]. В другой — легкого белого вина. Не понес это в руках, а поставил на поднос, ибо к 29 годам хорошо знал, как успокаивающе действуют на женщин подобные мелкие детали бытия. Хотел уж идти. Но, подумав, еще положил меж стаканами красиво сложенную салфетку, заготовленную впрок помощницей по кухне.
Его ожидания оправдались. Увидев такой натюрморт, Ранцова быстрей успокоилась, перестала всхлипывать. Сделала большой глоток вина и тут же, боясь захмелеть, такой же — воды. А за стеной заиграло Piccolo Piano [53], это Фина решила поупражняться в нескольких партиях россиниевской «Золушки», восстанавливаемой после недолгого перерыва. Это музицирование, по-домашнему уютное, также благоприятно подействовало на состояние гостьи.
— Так что случилось, Любовь Виссарионовна? Что вы знаете о причинах задержания вашего… да нет, если позволите, скажу — нашего замечательного Виконта Викочки. Я могу смело назвать его одним из лучших учеников нашего Лицея.
— Дорогой Горли, не знаю, почти ничего не знаю. Известно только, что это как-то связано с модисткой, проживавшей в вашем доме.
— Вот как?
Натан припомнил, как Ранцова говорила о том, что хочет подарить сыну набор модных шейных платков. Видимо, он заказывал их у Иветы. А значит, был знаком с нею. Сие, само по себе, ничего бы не должно значить. Но юноши в этом возрасте бывают столь влюбчивы и романтичны. А мадемуазель Скавроне — девушка необыкновенная. Так что, ежели наш Викочка воспылал к ней чувствами, то это можно понять. Но в чем его вина?
