Куафёр из Военного форштата. Одесса-1828

Чувствуя тяжесть в голове и боль в сердце, Горлис пошел спать. Он, в общем-то, не был пьян, но хотелось таковым казаться — хмельным и беззаботным. Поэтому еще походил по спальне, раскачиваясь и напевая песни, от еврейских, из детства, до «Фанфана Тюльпана» и «Ой, у 1791 році». А потом прыгнул на кровать, не раздеваясь, и заснул.
* * *
С утра радовался тому, что вечером и ночью больше воображал себя пьяным, чем напился всерьез. Да и боль в ноге почти прошла, хотя все же немного беспокоила. В комнате с воронцовским архивом придумал себе несложную сортировочную работу, чтобы голова была свободной для размышлений по ситуации.
  
Вчерашние винные поиски хорошего в плохом отдались сегодняшними похмельными нахождениями плохого в хорошем. Да и не только в хорошем — во всём!
Да что ж он так себя любит, всё на себя закругляет? Надо же смотреть и на того, кто рядом. Ничто не навсегда. Фина, милая любимая Фина — тоже!.. Столько сил и души потратил на красивые, безнадежные и бессмысленные воображения, измышления о Надії. Не нужные ни ему, ни ей. Никому! А Фина тем временем ушла… Хотелось рвать одежду и кожу в том месте, за которым прячется в глубине сердце, — так, как это делал Лабазнов, умирая.
Придя с работы домой, понял, что есть не хочет. И не может. Кажется, уж сутки не ел. Нестрашно, не настолько уж он тощий…
Руки, за день привыкшие что-то перебирать, сортировать, как бы предлагали и сейчас продолжить работу. И то правда! Теперь-то у Фины не спросишь, что где, надобно самому знать. Он начал смотреть по ящичкам и тумбочкам. И вдруг сам собой вместе сложился целый набор.
Финино украшение для головы — лента с полудрагоценными каменьями в серебре. Она его раньше любила и часто носила — в тот год, когда они стали жить вместе. А потом — то ли, заложив далеко, забыла, то ли лента такая из моды вышла. Но, как бы то ни было, а сейчас Натану приятно было смотреть на эту вещицу, пробуждающую трогательные воспоминания.
Рядом лежал предмет совершенно другого типа — воровской «якорь» для оконных краж, привезенный с телом Беуса-Криуха. Тут мысленные мемории были совершенно другого типа. Загадки, загадки, загадки… Поясняющее письмо Видока. Атака на Беуса. И трусливое бегство того с третьего этажа квартиры.
А третья вещь — связка ключей. Когда Фина вступала в права владения Домом Абросимова, Натан помогал ей по хозяйству. В том числе через Степана нашел хорошего мастера для смены замков в доме. Сразу же проверял, чтобы каждый не открывался имеющейся отмычкой. Связок ключей сделал три. Одну отдал новому дворецкому (прежнего заменили — так же, как и замки, а печника и дворника оставили). Другую вручил Фине. Третью же, про запас и на расплод, положил в домашний ящичек…
И вот сейчас, глядя, на такое неожиданное, казалось бы, сочетание, Горлис вдруг понял, что оно неслучайно. Его хитрые руки, иногда действующие как бы сами по себе, тут показали себя еще и умными. Теперь Натан точно знал, что ему нужно делать дальше. Поступок, пожалуй, глупый и безумный. Но именно такой, как ему сейчас нужен.
Только надобно ночи темной дождаться и нож Дици захватить на всякий случай…
* * *
Натан шел по ночной Одессе без цилиндра, что, конечно, несколько предосудительно, но простительно. Да и сюртук на нем был старый, для рабочих дел, каковые иногда случаются. Ну и плотницкая холщовая сумка через плечо, с кармашками мелкими и покрупнее, в которых каждая из полезных вещей имела свое место.
Подойдя к дому Абросимова, ловко перемахнул через забор, ничего не порвав. Оказавшись в дворике, достал из сумки дерюжку и постелил под окном спальни сего дома. Приблизился к двери черного хода, прислушался, нету ли шумов за нею. Вроде нет. Вставил ключ и быстро провернул. Замки новые, хорошо смазанные (сам проверял). Так что лязга иль скрипа не было. Оказавшись внутри, закрыл дверь. И застыл, прислушиваясь. Тут рядом комнатка печника и дворника. Из нее раздавался двойной храп, несколько диссонансный. А вот дверь комнаты дворецкого. За ней совсем тихо. Хотя нет — всё же некоторое сопение. Хорошо, можно идти дальше. Обувь сегодня надел старую, удобно разношенную и нешумную.
Поднялся на второй этаж. Столь же тихо открыл дверь спальной. (После его пересказа письма Видока Фина ключ в дверях никогда не оставляла.) Прикрыл ее, потом закрыл. И остался стоять, опасаясь, что Фина произвела в комнате перестановку. Так что он с непривычки может произвести тара-рам. В окно светил стареющий месяц, подсвечивая нестареющую Фину. Полюбовался ею и прошел дальше. Двинулся к столу. Сел.
Так, теперь нужно тихонько достать взятое. Но совсем тихо не получилось.
Фина проснулась, однако не испугалась, а машинально и спокойно, как в доме на Гаваньской, спросила:
— Милый, ты?
— Я.
— Угу, — и опять уснула.
Натан помнил, что над столом тут были крючки. Так и остались. Прицепил на один ленту-украшение. На другой — связку ключей. На третий, в центре, повесил за петельку лист бумаги с Фининым портретом своей работы в любимой роли россиниевской Золушки. И текстом: Torna da me. Ti amo [88].
Теперь можно идти. Еще раз оглядел всё напоследок… И хлопнул себя по лбу: «Тупица! Забыл самое главное». Достал из потайных ножен Дици. Отрезал от «якоря» кусок верёвки, той, что потоньше. Продел в петельку на листе с портретом. И завязал цыганским узлом с сердечком. Теперь точно всё, можно идти. Есть у плана слабое место — окно останется распахнутым, а ноябрь нынче холодный. Но по совместной жизни с Финой он знал, что она, когда в спальне становится прохладно, тут же просыпается, закрывает окно и утепляется.
Открыл окно, зацепил «якорь» за подоконник. Аккуратно спустился вниз, чтобы не повредить зашибленную правую ногу. Потом дернул тонкую веревку «якоря», и тот упал на дерюжку, почти бесшумно. Теперь еще нужно перемахнуть через забор на улицу — и домой.
А дальше — оставалось ждать Фининого решения.
  
Глава 35
 
Если хочется праздника, его всегда можно придумать. Тем более когда есть два календаря с разницей в 12 дней, что удваивает из количество. Праздновать Новый 1829 год по европейскому календарю Степан и Надежда приехали на Гаваньскую улицу — к Натану с Финою. Потом Степан сказал, что он сейчас работает вместе с молдаванами и у тех есть замечательный праздник весны — Мэрцишор, 1 марта отмечают, по русскому календарю. Решили, что по этому поводу правильней будет собраться у Кочубеев на Молдаванской слободе.
Надія по-прежнему, будто боясь сглазить, готовила только привычные Степану и любимые им блюда: борщ, кулеш с мясом или с рыбой, голубцы или галушки с разной начинкой, забыв про свою полесскую кухню. А еще — кисели, узвары, варенухи. (И вы знаете, помогало, никто больше ее благоверного не арестовывал.) Фина, прима одесской оперы, сказала, что ей хорошо и уютно у Кочубеев, потому что атмосфера там во многом похожа на ту, что осталась в старом домике Фальяцци на краю Неаполя.
Теперь, в присутствии не только Степана, но и Фины, Покловская решилась раскрыть тайну того странного взгляда, брошенного когда-то на Натана. Глупец, он лишь теперь понял, что это было, почему она назвала сие «взглядом из прошлого». Весной 1815 года Натан с Ривкой ехал из Бродов в Вильно. И вот в Волынской губернии их карета на какое-то время остановилась у домика почтовой станции. Там его душу, надломленную расставанием с родным городом, поразил глубокий взгляд милой девочки, оказавшейся дочерью местного станционного смотрителя — Сильвестра Покловского и жены его Ульяны…
  
Все поразились такому чудесному совпадению и тому, как тесен сей мир. А значит, тем более важно хорошим людям держаться в нем тесно, близко друг к другу.
* * *