Горькие сады Киринеи

 Она осталась от другого имени. От Мурата — моей первой любви, ещё тут на Кипре. С ним всё было иначе: не деньги и сцены, а стихи и тайные прикосновения.
 На обороте:
  "Всё, что цветёт, требует заботы. — М." 
 Буква “М” выведена с нажимом.
  
 Я не трогал эту открытку лет двадцать. Даже не вспоминал, где она лежит. И сегодня утром — она выпала из книги, из «Улисса».
 Даже не знаю, зачем я держу Джойса, ведь всё равно никогда не дочитаю.
 Я присаживаюсь на корточки, потом сажусь на плитку. Спина скользит по раскалённой стене. Пиджак натягивается на плечах. Под ногами хрустит — не знаю, пыль это или песок.
 Солнце медленно обходит балкон по дуге, оставляя на полу жгучие пятна. Пахнет пылью и лимонной кожурой. Один лимон валяется в траве — жёлтый, недозревший. Остальные уже сгнили, а этот упрямо держится.
 Я сижу в кресле и смотрю в сад. Но вижу не его.
 Я вижу спину. Его спину — в темноте, у двери.  
 Сумка перерезает плечо, одна половина тела тонет в тени, другая обжигает светом. Он уходит так, что каждая деталь, складка ткани — врезается в память сильнее слов. 
  Я — молчу. 
  Я не сказал «стой». 
 Я вообще тогда ничего не сказал. Не знал, можно ли. Нужно ли.
 Или уже поздно.
 Теперь — точно поздно.
 — Я не могу потерять второго, — говорю я сам себе тихо.
 Голос звучит ровно. Так, как учил отец: без дрожи и лишних слов. Кричать я разучился давно.
 Голос отца всегда был сухим, звучал приказом даже тогда, когда он спрашивал. Щёлкнет пальцами — и ты обязан быть рядом. Ни сомнений. Ни возражений.
 Я до сих пор ловлю себя на том, что вздрагиваю, услышав щелчок в ресторане или на улице. Глупо, но тело помнит быстрее, чем разум.
 А теперь этот тон живёт во мне и глухо отдаётся внутри, шагами по мраморному полу его кабинета.
 Я чувствую, как горло перехватывает тесный ворот. Провожу пальцами по шее.
 Что-то в этот раз всё же откололось.
 Открытка, лежащая на колене, соскальзывает. Я ловлю машинально её ладонью. Пальцы сжимаются слишком быстро, и край мнётся. Мелькнула мысль — написать Эмму сейчас.
 Не «вернись». Не «прости».
 Только одно:
 Я не родился таким. Я стал. Из нужды. 
 Я достаю телефон. На экране висит значок — «нет сети». Здесь она то появляется, то пропадает, сбивая все сообщения в кучу. Я видел их, когда они разом вываливались на экран с опозданием в часы. И всё равно не открывал.
 Даже если бы написал сейчас — он бы увидел слишком поздно.
 Но всё, что приходит — всегда слишком поздно.
 Только это:
 Прости. Я уже однажды не позвал. 
 Я тогда молчал — и мне хватило на всю жизнь. 
 Внизу тихий порыв ветра. Лимон перекатывается в сторону забора.
 И я завороженно смотрю, как он катится.
 Как я тогда.
Примечание к части