Гнев изгнанника (ЛП)

Независимо от того, как сильно моя фамилия диктует, что я должна.
Независимо от того, насколько я стала жесткой по отношению к внешнему миру, внутри меня все еще бьется тихое, нежное сердце. И оно отказывается его ненавидеть. Не тогда, когда он единственный за четыре года, кто заставил меня почувствовать себя в безопасности.
Легкое потягивание за наушник вырывает меня из спирали предательских мыслей, и в тот момент, когда я улавливаю запах табака и дыма, мои щеки заливает жар.
  
Поймана – не сделав ничего. Но это только потому, что человек, стоящий сейчас рядом со мной, обладает нервирующим талантом читать мои мысли.
— Так и знал, что найду тебя здесь.
Голос отца теплый, немного уставший и очень знакомый. В нем слышится тяжесть слишком большой ответственности, как будто на его плечах лежит груз долгого дня в суде.
Я поднимаю глаза из-под капюшона и вижу его в рабочей одежде – расстегнутый галстук, закатанные рукава рубашки, обнажающие татуированные руки, морщины после долгого дня, смягченные тусклым светом гаража.
Он выглядит неуместно среди масла и грязи, как судья в святилище из стали. Но в нем есть что-то, что подходит этому месту, как будто это пространство знает его – помнит того человека, которым он был до того, как жизнь легла на его плечи.
— Длинный день, судья? — дразню я его, улыбаясь.
Он фыркает, качая головой и опираясь на верстак.
Бремя дня давит на него, но в уголках рта проглядывает улыбка.
— Можно и так сказать. Легче не становится.
Я вытираю руки о замасленную тряпку, и вопрос вырывается из уст, прежде чем я успеваю его сдержать.
— Почему ты стал судьей, если это так тебя напрягает? Почему не стал механиком или не занялся чем-нибудь, что тебе действительно нравится?
Быть частью судебной системы – это наследие Ван Доренов, – путь, который, как я знала, был предначертан для него. Но я всегда задавалась вопросом, почему – почему он выбрал это, почему продолжал, когда это, казалось, тяготило его.
Папа замолчал, его твердые карие глаза искали мои, в них читалось глубокое понимание, пришедшее с годами, проведенными в зале суда.
— Я знаю, на что способны люди, когда они отчаянно жаждут справедливости. Что нужно, чтобы добиться ее. Никто не должен проходить через то, что прошла наша семья, чтобы обрести покой.
Его слова повисают в воздухе, невысказанная правда витает между нами.
Мои дяди, мой отец – они несут на себе тень, репутацию, которую люди уважают не из-за их титулов, а из-за темных страниц их прошлого.
Страх, который они вызывают, не связан с деньгами или почестями – это нечто более глубокое, нечто заслуженное. Наследие, построенное на секретах и крови, пролитой ими, чтобы защитить то, что принадлежит им.
Я знаю это. Я слышала достаточно сплетен, чтобы сложить все воедино. Атлас и я довели искусство подслушивания до совершенства во время семейных праздников, впитывая признания, которые высказывались после слишком большого количества бокалов вина.
Тот парень в лесу, от которого они помогли мне избавиться? Он был не первым трупом в их списке.
— Кроме того, я чертовски хорошо выгляжу в галстуке, — папа сдвигается, слегка ухмыляясь, разряжая напряжение, как и всегда, с помощью юмора.
Я закатываю глаза, не в силах сдержать улыбку.
— Заткнись. Ты говоришь как дядя Тэтч.
Он смеется, излучая тепло, пока его взгляд блуждает по гаражу – десять желанных японских автомобилей блестят под светом ламп, как отполированные драгоценные камни в короне из смазки.
Этот дом – его королевство. Место, построенное потом и самоотверженностью, гайка за гайкой, болт за болтом.
Когда его взгляд снова останавливается на мне, он наклоняется, чтобы заглянуть под капот моей Silvia.
Он поднимает бровь.
— На Кладбище?
Эхо от моей мятной жвачки раздается в воздухе, когда я качаю головой.
— В порт.
Он вздыхает, проводя татуированной рукой по лицу, большим и указательным пальцами прижимая глаза.
— Фи, ради всего святого, не заставляй меня вытаскивать тебя из Тихого океана сегодня ночью.
— Чувак, ты ошибся адресом, — я насмешливо машу гаечным ключом, как оружием. — Скажи это Рейну. Я действительно знаю, что делаю.
Папа стонет, полный раздражения, но с ноткой гордости.
— Только не выжимай сцепление, а то сразу потеряешь контакт с дорогой. Почувствуй тягу, дай…
— Дай шинам вцепиться в асфальт, прежде чем выжать газ до упора. Не доводи до красной зоны, переключай передачу чуть раньше, когда крутящий момент еще сильный, — заканчиваю я, его улыбка становится еще шире.
— Знаешь, — он качает головой, губы дрожат, сдерживая улыбку. — Мне нравилось, как ты была похожа на меня, когда была маленькой. Потом ты научилась ходить, и я понял, что создал себе инфаркт.
— Да ну тебя, — смеюсь я, шутливо толкая его, таким толчком, который в нашем языке означает «я тебя люблю».
Когда я получила права, я не проходила те осторожные уроки вождения, которые проходят большинство детей. Не было медленных кругов по пустым парковкам, не было вождения на шоссе с белыми от напряжения коленями и нервными родителями, молящимися о том, чтобы выжить.
Нет, у Рука Ван Дорена были другие планы на меня.
Он посадил меня за руль Nissan Fairlady Z и отвез в порт. Не было второго шанса, не было поддержки. Пока переключение передач не вошло в мою мышечную память, он даже не думал о том, чтобы отвезти меня на Кладбище. Он заставил меня заслужить каждую черту, каждый грамм уважения к дороге, как к чему-то священному, неприкосновенному.
И теперь он удивляется, почему я стала адреналиновым наркоманом.
Серьезно?
Ты практически создал меня с нуля, закалил скоростью и бензином, а теперь удивляешься, что я стала гонщицей? Это все равно что создать акулу, а потом удивляться, почему она любит плавать.
— Как дела с… — он прочищает горло, в воздухе витает неловкость. — С Джудом все в порядке?
Мы поговорили после «Перчатки» – когда я рассказала ему всю правду. Я дала понять, что Джуд просто защищал меня, но я все еще видела беспокойство, сомнение, мелькающее в его глазах, тень, от которой он не мог избавиться.
И она все еще там, грызет его, и это чертовски раздражает меня.
— Нормально, — я пожимаю плечами, и ложь соскальзывает с моего языка. — Он просто мой сосед по комнате.
— Он не ведет себя неподобающе и не пытается…
— Нет, папа, — перебиваю я его, сжимая инструмент в руках сильнее, чем нужно. Металл врезается в ладонь, а в груди вспыхивает раздражение. — Ничего подобного.
Меня бесит, что никто, включая меня, никогда не дает Джуду права на ошибку.
Я ненавижу все, что означает имя Синклеров. Я ненавижу то, что Истон Синклер сделал с моей семьей. Ненавижу то, что Стивен Синклер сделал с Пондероза Спрингс, то, что он сделал с женщинами, которые должны были быть в безопасности в этом городе. Их наследие гнилое, это гноящаяся рана, которая никогда не заживет.
Я понимаю, почему мой отец так защищает меня. Понимаю. Но Джуд не такой, как они.
Я хочу, чтобы он был таким. Черт, мне нужно, чтобы он был таким. Было бы гораздо проще, если бы он был просто еще одним Синклером – еще одним монстром, вырезанным из того же гнилого дерева. Но он не такой.
По крайней мере, Джуд заслуживает шанса. Шанса быть яблоком, упавшим далеко-далеко от отравленного дерева.
— Я понимаю тебя, — голос отца смягчается, он треплет меня по волосам, а затем обнимает. Его руки обхватывают меня, крепко и надежно, как и всегда. — Я просто волнуюсь, малышка. Хочу убедиться, что с тобой все в порядке.
  
Это такой простой, знакомый жест, который успокаивает меня, на мгновение останавливая хаотичный мир. Я чувствую его тепло, его надежность, и вдруг меня тянет назад.
Назад, в то время, когда жизнь была простой, до того, как она превратилась в запутанную паутину секретов и ожиданий.
Я снова ребенок, тихо спускающийся вниз после отбоя, зная, что он позволит мне остаться еще на чуть-чуть. Мы сидим на полу в гостиной, окруженные разбросанными кубиками LEGO, строим замки и машинки, шепчемся и смеемся, как будто у нас есть все время в мире.