Хороший сын, или Происхождение видов

— Ючжин, ты с ним знаком? — спросила меня мама по дороге домой. Я подтвердил. Было видно, что мама хочет еще что-то от меня услышать, но я не поддержал разговор. Мне не хотелось давать ей то, чего она от меня ожидала.
— Вы учитесь в одном классе?
— Да.
— А вы дружите?
— Да.
— Он высокий, наверно, тоже сидит на заднем ряду?
— Да.
— И вы тем не менее не общаетесь?
  
— Да.
А что такого — если сидим рядом, обязательно должны дружить? Этого что, требует конституция?
— Он с тобой не разговаривает?
— Нет.
— Ты тоже?
— Да.
Мама кивнула головой и умолкла. Мыслями она была где-то далеко. Даже когда мы вернулись домой и я пожелал ей спокойной ночи, она все еще пребывала в задумчивости.
Оглядываясь на прошедшие десять лет, очевидно, что Хэчжин был для мамы не Хэчжином, а Юмином. Поэтому было бы вполне естественно, если бы она поведала ему свои тайны. Вопрос заключался в другом: мог ли их хранить Хэчжин? Его было видно насквозь, как на рентгене. Он не умел скрывать то, что творилось у него внутри. Если бы она ему рассказала, то это сразу стало бы явным. Я читал Хэчжина, как раскрытую книгу, и из прочитанного мной сегодня я сделал вывод.
Он ничего не знает.
Тетрадь была оставлена не для Хэчжина. Вряд ли мама не уничтожила ее из-за нехватки времени или не решив, как это сделать. Она могла бы сжечь ее в жаровне на крыше. Там бы эта тетрадь за несколько минут превратилась в пепел. Тут я вспомнил человека, которому мама звонила вчера ночью после Хэчжина. Может быть, именно тетя знала обо мне все…
Я начал подробно вспоминать утренний телефонный разговор с ней. Мне не показалось, что она знает что-то особенное. Своими вопросами она сама пыталась что-то у меня разузнать. Почему она так себя вела? Вчера ночью мама разговаривала с ней в 1:31. В это время мама вернулась домой после того, как ездила на машине в поисках меня. О чем они разговаривали в течение трех минут? Рассказала ли она тете о том, чему стала свидетелем, советовалась ли с ней, что делать? Я сразу сделал вывод, что нет. Иначе тетя вряд ли до сих пор сидела бы молча. Она бы сразу заявила в полицию, и вместе с полицейскими ворвалась бы в наш дом.
Голова раскалывалась. Мысли путались, я не мог даже вспомнить, что хотел вспомнить. Меня мучило запоздалое сожаление. Почему я вернулся домой? Если бы я не вернулся, мама была бы жива. Вернись я хоть чуточку позже, может быть, все было бы по-другому.
Я убрал руку от тетради и, раскрыв ладонь, смотрел на нее, словно видел в первый раз. Двадцать семь костей, двадцать семь суставов, сто двадцать три связки, тридцать четыре мышцы, пять отпечатков пальцев, которыми чувствуешь прикосновение. Рука, которой я ел, мылся, ощущал струи воды и трогал то, что мне дорого. Рука, в одну ночь превратившаяся в орудие убийства.
Я пытался думать. О моей жизни, которая на двадцать шестом году пережила кораблекрушение, о декабре, который стоял за окном, о том, что я мог и не мог больше сделать. Ни одна молитва не могла меня спасти. Надежда, словно скользкое мыло, выпала из руки. Меня душил страх — тяжелый, как морское давление, холодный, как западный ветер, — отчаянный страх из-за невозможности повернуть время вспять и все изменить.
Несколько часов назад я твердо верил, что должен все узнать. Не гадать, а услышать из первых уст — лично от меня. Я верил, что должен смотреть на себя прямо. Хэлло мог преспокойно существовать дальше, не зная, кто он такой, а я, как-никак, человек, поэтому не мог продолжать жить, не поняв, кто я и что я натворил. Только теперь я осознал, что все это было ни к чему. Что бы я ни узнал, что бы ни сделал, жить дальше было невозможно. Мне стало обидно от того, что мама поставила меня в такое положение.
Надо было тебе потерпеть, пусть даже ты была очень сердита. Надо было подавить в себе гнев и осуществить свой план. Надо было посадить меня в машину и сразу броситься в море. Тогда все бы осталось как есть, и я бы ничего не узнал, тогда я не смотрел бы на себя с такой болью и отчаяньем, не встретился бы лицом к лицу с врагом внутри меня, который разрушил мою жизнь.
Я прислонился щекой к столу и полностью расслабился, словно нокаутированный боксер. Закрыв глаза, я услышал скрип пустых качелей, доносившийся с крыши. Скрип, скрип… Я резко открыл глаза. Этот звук раздавался не из-за спины. Это был не скрип качелей. Звонил домофон. Я взглянул на часы на столе. 9:00.
Кто бы это мог быть так поздно? Вряд ли Хэчжин, тогда это тетя? Или охранник? Или хозяйка Хэлло с двадцать второго этажа? Вернулась домой и обнаружила, что забыла дома ключ от двери, вот и звонит нам. Такое бывало не редко. Даже со мной пару раз случалось.
Звонок был очень настойчивым. Я убрал в ящик разложенные на столе вещи, спустился вниз и подошел к домофону, который продолжал звонить. Как я и предполагал, звонили не из коридора у квартиры, а снизу подъезда. Но это оказалась не мамочка Хэлло. Когда я включил на домофоне экран, на нем появилось незнакомое лицо — мужчина в черной кепке и черной куртке.
— Кто там? — спросил я, нажав кнопку ответа. Мужчина отошел на шаг назад и выпрямился.
— Поступило заявление. Откройте, пожалуйста, дверь.
Рядом с ним я увидел еще одного мужчина в такой же форме. Это были полицейские. По щекам побежали мурашки. Перед глазами быстро проплыло лицо Брюхана. Над головой раздался голос мамы. Что будешь делать теперь?
Я убрал руку от домофона и сделал шаг назад. Действительно. Что мне теперь делать? Убежать? Сдаться? Или покончить с собой?
  
Глава III
 
Хищник
 
— Мы из полицейского участка Кундо. Разрешите войти.
Подтолкнув меня, полицейский вошел в прихожую. Он выглядел молодо — максимум тридцать с небольшим. Другой полицейский был примерно его ровесником. Они, конечно, не достали наручники, но вели себя так, будто прибыли на место преступления, чтобы поймать преступника с поличным. Выражение их лиц и наглое поведение говорили именно об этом.
— Вы живете в этой квартире? — спросил первый полицейский. Немного странный вопрос. Конечно, я здесь живу, поэтому и открыл дверь.
— Да.
— Сейчас вы один?
На этот раз я также сказал «да». На третий вопрос — «Кем я прихожусь хозяйке квартиры?» — я ответил, что я ее сын. Он спросил имя хозяйки. Я замялся. Я понял, что речь идет о чем-то другом, а не о том, что я думал. Если бы они пришли за мной, они бы первым делом спрашивали про меня. А они все время говорили о хозяйке квартиры.
— Ким Чивон.
Когда я назвал имя мамы, полицейские посмотрели друг на друга. «Ничего себе!» — говорили их взгляды. Оба одновременно сканировали меня глазами. Футболка, спортивные штаны, босые ноги. Я тоже их просканировал. Если Брюхан все-таки видел, что произошло той ночью, и с опозданием сообщил в полицию, если у них появились какие-то зацепки, которые вывели их на меня, вряд ли бы ко мне пришли только два полицейских. Должна была явиться целая толпа следователей.
— Значит, вы сын Ким Чивон? Так? — спросил первый полицейский. Я кивнул и спросил:
— А в чем дело?
— Предъявите ваши документы. Мы хотели бы убедиться.
После этого запоздалого требования я сразу успокоился. Теперь я был уверен, что они пришли не за мной и не потому, что на меня заявил Брюхан. Они пришли к Ким Чивон. Соответственно, их приход не связан с убийством прошлой ночью. Но мне было пока непонятно, кто заявитель и как это связано с мамой. Я встал перед дверью в гостиную и сказал:
— Сперва я хотел бы узнать, в чем дело.
  
Первый полицейский бросил взгляд в сторону раскрытой за моей спиной двери и ответил:
— Нам позвонила сама Ким Чивон. Сказала, что не может зайти домой, потому что в квартиру проник грабитель, и попросила нас приехать.
— Мама? — сделать удивленное выражение лица и соответствующий голос не составило мне особого труда. Что за чушь?
— Мама поехала в ретрит молиться.