Предатель. Я тебе отомщу (СИ)
– М-м-мы п-п-просим… отсрочку… – бормочет он, и папка выскальзывает из его пальцев, листы разлетаются по полу, шуршат, как сухие листья, он бросается их собирать, спотыкается о стул, лицо краснеет, пот блестит на лбу.
Артём шипит что-то сквозь зубы, я слышу его голос — низкий, злой, — но не разбираю слов, и не хочу. Наверняка, ничего цензурного. Он стучит кулаком по столу, тихо, но резко, и я чувствую его взгляд — горячий, липкий, как смола, что тянет меня вниз.
Мой адвокат, Мария Евгеньевна, сидит рядом, спокойная, уверенная, как скала в этом хаосе. Её голос ровный, твёрдый, когда она говорит:
– Моя подзащитная не претендует на имущество, только на расторжение брака. Все документы в порядке, – и кладёт перед судьёй папку, толстую, аккуратную, каждый лист на своём месте.
Судья — женщина в чёрной мантии, с усталыми глазами — кивает, листает бумаги, и я слышу, как шуршат страницы, как тикают часы на стене, громче, чем должны.
Она зачитывает решение, голос её сухой, монотонный:
– Брак между Анастасией Сергеевной Морозовой и Артёмом Викторовичем Морозовым расторгнут. Раздел имущества не производится по обоюдному согласию сторон, – слова падают в тишину зала, тяжёлые, окончательные, и я выдыхаю, медленно, дрожаще, будто выпускаю воздух, что держала в груди годами.
Развод. Свобода. Мне ничего не нужно от него — ни его квартиры, ни его денег, ни его поганой жизни, что он сам раздавил своими руками. Я получаю то, за чем пришла, и это не победа, а конец — конец его власти, его криков, его запаха, что всё ещё витает в моей памяти, как дым от пожара, что я не могу забыть.
Артём проигрывает без борьбы, без шансов, и я слышу, как он скрипит зубами, как стул под ним трещит, когда он ёрзает, но я не поднимаю глаз. Не хочу видеть его лицо — разбитое, искажённое злостью, его крах, что он сам на себя навлёк. Не хочу видеть ту пустоту, что осталась в нём, потому что она больше не моя — я вырвалась, и это всё, что имеет значение.
После суда выхожу на улицу, толкаю тяжёлую дверь, и она хлопает за мной, как выстрел, отрезая зал, Артёма, всё, что было внутри. Дождь прекратился, воздух свежий, влажный, пахнет мокрой землёй и травой, и я вдыхаю его глубоко, жадно, будто впервые за годы. Небо светлеет, серые тучи расходятся, и слабый луч солнца пробивается сквозь них, падает на асфальт, блестит в лужах.
Игорь ждёт меня у машины, стоит, прислонившись к капоту, руки в карманах джинсов, улыбка лёгкая, но тёплая, глаза его блестят, тёмные, живые, и я чувствую, как что-то внутри отзывается, дрожит, как струна.
– Ну как?
– Всё получилось, – шепчу, сама еще не веря, что все позади.
– Поздравляю, Настя. Ты свободна, – говорит он, и голос его мягкий, глубокий, но в нём сила, что проникает в меня, тёплая, настоящая, и я ощущаю её в груди, как слабый ток.
Я смотрю на него, секунду молчу, и вдруг смеюсь — легко, звонко, звук вырывается из горла, чистый, живой, как птица, что выпустили из клетки. Впервые за долгое время нет груза, что давил на грудь месяцами, нет тяжести, что гнула меня к земле. Смех льётся сам, я не могу его остановить, и чувствую, как слёзы жгут глаза, горячие, но это не боль, не тоска, а что-то другое — лёгкость, что я почти забыла, радость, что пробивается сквозь трещины, как трава сквозь бетон. Я вытираю щёки тыльной стороной ладони, улыбаюсь, и голос дрожит, но я не прячу этого.
– Спасибо, Игорь, — говорю я, и слова выходят тихо, но искренне, дрожь в них — не слабость, а жизнь. – За то, что оттащил от меня Артёма и… за все. Если бы не ты, даже не знаю, чем все могло закончиться, – продолжаю я, и слова застревают, ком в горле мешает, но он понимает, вижу это в его глазах, в том, как он кивает, медленно, внимательно.
– Ты не должна меня благодарить за такое, – говорит он и шагает ближе, голос его ниже, с хрипотцой, глаза темнеют, блестят, глубокие, как ночь. – Я чуть не убил этого придурка, – шепчет Игорь и останавливается в шаге от меня, смотрит, и вдруг наклоняется. – Ты даже не представляешь, насколько я испугался за тебя.
– Если бы убил, то суд был бы по другому поводу. И закончился бы он явно не в твою пользу, – подмечать я с все той же улыбкой на лице.
– Тебя это расстроило бы? Не нравятся свидания в СИЗО? – усмехается он.
– Почему? К тебе бы заглянула, – играючи произношу в ответ.
Игорь улыбается. тепло, беззаботно. А следом целует меня — коротко, но твёрдо, губы его тёплые, чуть шершавые, и я не успеваю отшатнуться, не успеваю испугаться, не успеваю даже подумать.
Замираю, сердце стучит, громкое, быстрое, кровь шумит в ушах, и ловлю себя на мысли, что сама хотела этого — хотела его тепла, его силы, что сейчас обволакивает меня, как ветер, что уносит холод. Его запах — лёгкий, свежий, с ноткой кофе и кожи — смешивается с воздухом, и я вдыхаю его, невольно, жадно.
Но я не знаю, что с этим делать, не знаю, готова ли шагнуть дальше, и просто стою, глядя на него, пока он отстраняется, улыбается — чуть смущённо, но уверенно, уголки губ приподнимаются, и я вижу в нём что-то новое, что-то, что пугает и манит одновременно.
Внутри всё меняется, медленно, но неотвратимо. Я оборачиваюсь, смотрю на здание суда — серое, мокрое, с тёмными окнами, где остался Артём, его кровь, его крики, его пустота. И понимаю — месть не дала мне радости.
Я ждала его падения, ждала, что увижу его сломленным, раздавленным, и это наполнит меня, зашьёт дыру в груди, но он сам себя уничтожил. Кровь на его рубашке, его разбитое лицо, его жалкий юрист, его проигрыш — это не моя победа, это его крах, грязный, бессмысленный, и мне не нужно больше держать этот гнев, эту жажду отплатить, что жгла меня изнутри, как угли. Я выдыхаю, медленно, глубоко, и чувствую, как груз падает с плеч — тяжёлый, ненужный, мокрый от дождя, что я тащила слишком долго.
Но это не значит, что вновь хочу возвращаться к своей мести. С этим покончено. Раз и навсегда.
Жажда мести не стоит этой лёгкости, что растекается по груди, тёплая, живая, этой силы, что я ощущаю впервые за годы — силы жить, идти дальше, быть собой, не оглядываясь на тени прошлого.
Игорь смотрит на меня, стоит близко, и я вижу в его глазах что-то новое — не просто поддержку, а понимание, глубокое, тихое, и я улыбаюсь, слабо, но искренне, уголки губ дрожат, но я не прячу этого.
– Отвези меня домой, пожалуйста, – говорю я тихо, голос мягкий, но твёрдый, и сажусь в машину, дверь хлопает, и я чувствую, как прошлое остаётся позади — мокрое, холодное, смятое, как бумага, что выбросили в мусор, и уже не моё.
34. Настя
Месяц после суда пролетает незаметно, и жизнь становится мягче, легче, как будто кто-то стёр пыль с окна, через которое я смотрю на мир. С Игорем всё начинается тихо, почти робко — взгляды в офисе, где он мой начальник, а я его помощница, перерастают в свидания.
Он серьёзен, но не давит: оставляет кофе на моём столе с записками «Ты сегодня очень красивая», водит в уютные кафе у реки, в кино, где мы шепчемся и смеёмся, касаясь плечами в темноте. Я роняю бумаги в его кабинете, он подбирает, пальцы его касаются моих, и я краснею, как девчонка.
Мы живём в разных квартирах, он не торопит, но я вижу в его глазах намерение, твёрдое, настоящее, и это будит во мне желание — его рук, его близости, его тепла. Скоро это случится, я знаю, и хочу этого, но страх, холодный и липкий, сжимает горло каждый раз, когда я думаю о том, что Игорь узнает, что я… бракованная.
Мне даже сложно понять, что будет ужаснее. То, что его представление обо мне сломается о тяжкую суровую реальность, в которой ему никогда не стать счастливым отцом. Или если он скажет, что никогда не хотел детей, как когда-то заявил Артём. Во мне больше нет доверия к подобным фразам. Слишком уж они… фальшивые и бессмысленные. Но я не хочу и дальше жить во лжи. Лучше решить всё здесь и сейчас, чем после ходить с огромной дырой в душе.