Жатва. Том 1 (СИ)

Уверен, я хотел сказать не это. В голове крутилось множество вопросов, но все они вдруг вылетели вон, гонимые одной единственной мыслью — жрать. Голод был настолько сильным, что я начал облизывать свои окровавленные пальцы, обсасывать их, пока мой взгляд не упал на труп. Никогда человечина не числилась среди моих гастрономических предпочтений, и воспринималась только как вынужденная альтернатива нормальной еде, но сейчас... О-о... Сейчас я смотрел на тушу Олафа, будто это была громадная пышущая жаром индейка, по чьей румяной запечённой коже катились янтарные капли жира, и щедро насыпанные специи пленяли свои пряным ароматом. Помню, как склонился над его рожей, готовый впиться зубами в мясистый нос. Но этому помешала возникшая у меня перед глазами колбаса. Кровяная, кажется. Волдо вовремя подсуетился. Странный парень. Зачем ему это — тратить колбасу — когда можно поразвлечься, наблюдая за пожиранием отчима? Я умял круг, не останавливаясь даже для того, чтобы отдышаться. И всё же немного обкусал нос.
  
— Хороший аппетит, — сыронизировал Волдо.
— Так должно быть? — обтёр я губы и рыгнул.
— Душа восстанавливает тело, но телу помимо энергии нужны строительные материалы.
— А если бы мне потребовалось не дыру в роже залатать, а, скажем, ногу отрастить? Дело банально в массе?
Пока я задавал вопрос, в мозгу неведомо откуда сформировался крайне развёрнутый ответ. Передо мной возникло поле боя. Не привычное — с воронками взрывов и фонтанчиками земли, поднимаемыми зарывающимся в грязь свинцом — нет. Это было поле плоти. Вязкая жижа шевелилась, будто колония насекомых под гнилой колодой. Тела — человеческие и не только — ползали в осклизлом месиве, пытаясь рубить и колоть друг друга. Они скользили, падали, снова старались подняться. Это был крепостной двор. Силы защищавшихся и атаковавших, похоже, достигли равновесия. Дерево, металл и мясо всё гуще и гуще замешивались в этом адском котле. Кто-то был мёртв, кто-то едва шевелился, цепляясь за жизнь из последних сил, а кто-то забирал чужую жизнь себе. Израненные, залитые своей и чужой кровью солдаты поглощали души прямо в бою. А вместе с душой приходил голод. Я видел, как лишившийся руки мечник, поглотив душу менее удачливого товарища, вцепился зубами тому в горло. Он жрал ещё тёплую истекающую кровью плоть, не обращая внимания на творящийся вокруг ад, и его рука... Она росла, чёрт бы её подрал. Она росла прямо на глазах. Рассечённые кости удлинялись, обрастали жилами, сосудами, мускулами и кожей. На фоне чёрно-красного месива эта новая рука была ослепительно белой, идеально чистой. И она была не одинока. Конечности, куски лиц, шматы мяса, отделённые от живых ещё тел, нарастали заново, стоило потерявшим их бойцам отыскать в этой жуткой вакханалии душу и закусить её себе подобным. Я много чего повидал, но этот пир впечатлил даже меня.
— Знаешь, Волдо, у твоего отчима определённо были причины пить, не просыхая.
— Вы видите его воспоминания?
— Уж точно не мои. Олаф вернулся с войны не в здравом рассудке, верно?
— Он вернулся... Не собой. Если он не был мертвецки пьян, его голову будто разрывало изнутри, он кричал и катался по полу, бил себя по ушам, пытаясь остановить это.
— Слишком много сырых душ.
— Такое называют солдатским приданым. Не все справляются.
— А я?
Волдо сделал непонимающее лицо в ответ на мой вопрос:
— Хотите знать, не лишитесь ли рассудка из-за его души?
— Ты чертовски прозорлив, мой конопатый друг.
— Одна душа, пусть и искажённая поглощениями, не способна повредить разум. Если только...
— Продолжай.
— Если это не великая душа. Но тут точно не стоит опасаться.
— Что ещё за великая душа?
— В Оше немало тех, кто поглощает души не ради выживания. Их возраст исчисляется веками, иногда тысячелетиями. Энергия чужих душ усиливает их собственную. Усиливает настолько, что со временем начинает меняться и тело. Физическая оболочка вынуждена подстраиваться под душу внутри, увеличиваться в размерах, а иногда дело и размерами не ограничивается.
— Кто они?
— Знать. Получают очищенные души по праву происхождения. Кто-то меньше, кто-то больше, в зависимости от титулов и чинов.
— А простолюдины?
— Для нас души под запретом, — ощерился Волдо. — Если быть неосторожным, за такое можно и на костёр угодить. Не за убийство, а за сам факт сокрытия чужой души, или её поглощения. Простолюдины, в чьих руках волею судьбы оказалась душа, обязаны сдать её храмовникам — жрецам Амиранты. Именно они производят очистку, используя свой дар.
— А этот самый дар есть только у них?
Волдо усмехнулся:
— Так считается. Власти тщательно следят за проявлением подобного и сразу прибирают будущих храмовников к рукам.
— Но не всех?
— Ходят слухи, что случаются упущения.
— А дорого эти упущения берут за свои услуги?
— Половину.
— Знаешь кого-нибудь?
— Нет. Но знаю тех, кто может свести с теми, кто знает.
— А ты, Волдо Кёлер, чертовски непохож на деревенского простачка.
— Я учился в Швацвальде. Пока мама не умерла. Пришлось временно оставить учёбу, чтобы уладить проблемы с хозяйством. А потом вернулся Олаф, и денег на продолжение учёбы не осталось.
— А чему учился-то? Не богословию, полагаю.
— Медицине. Мама всегда хотела видеть меня лекарем. Но эта свинья, — кивнул он на труп Олафа, — решила, что не стоит платить за такую ерунду, лучше спустить всё на выпивку, чтобы заглушить душевную боль, — последнюю фразу Волдо произнёс с особым цинизмом. — А ведь этого мудака никто даже не призывал, он ушёл добровольцем. Решил, что можно недурно подзаработать, пролёживая тахту в казарме. Чёртов идиот.
— А твой родной отец... Что с ним стало?
— Умер от проказы, давно, я совсем мальчишкой был, — серьёзно произнёс паренёк.
— Сколько тебе?
— Семнадцать.
— По-местному?
— За один оборот вокруг Рутезона Ош совершает триста девяносто восемь оборотов вокруг своей оси, каждый оборот за 22 часа. Насколько я знаю, это не сильно отличается от земного летоисчисления.
— Смышлёный, — обменялся я взглядом с Красавчиком, зашедшим на запах съестного, — даже очень. Извини, Волдо, не возражаешь, если мой товарищ слегка подкрепится?
— Олафом? — уточнил тот, моментально растеряв свой злобный цинизм.
— Это проблема?
— Нет, — ответил он после непродолжительного раздумья. — Пусть от этого урода хоть какой-то толк будет. Ешь.
Дважды Красавчика просить не пришлось. Зубастая пасть сомкнулась на боку Олафа и вырвала оттуда здоровенный шмат, который незамедлительно отправился в лужёный желудок, а зубы продолжили работу.
— Итак, Волдо, встал я с пола и взял табурет, — мы ведь с тобой толком-то и не познакомились. Меня зовут — Коллекционер. Но для друзей можно — Кол.
— Очень приятно, — кивнул Волдо, явно ощущая дискомфорт из-за происходящего посреди комнаты пожирания трупа.
— Я уже говорил, что моя профессиональная деятельность далека от праведной, и о том, что убил немало прямоходящих. Думаю, здесь нужно пояснить — я не солдат, не палач и не медик-недоучка. Убийства для меня не долг или сопутствующий риск. Убийства — и есть моя профессия. Я охотник на людей. Мне платят, я убиваю. И вовсе не тех, кто провинился перед законом или угрожает границам родины. Нет, я убиваю тех, на кого укажет заказчик. Мне было в два раза меньше годков, чем тебе, когда я начал этим заниматься. И, как видишь, я всё ещё... Ладно, опустим этот момент. В любом случае, моя трудовая деятельность была долгой и крайне успешной. Я крепко знаю своё дело. Могу убивать скрытно, могу инсценировать несчастные случаи, как вот это нападение дикого зверя, например, — указал я на стремительно теряющего вес отчима. — Мне платили хорошие деньги за это. Многие считали меня лучшим и вполне заслуженно. Подозреваю, что по ходу моего монолога у тебя начал формироваться и обретать очертания вопрос: «Нахера он мне всё это рассказывает? Уж не собирается ли ещё и денег вытрясти за — упокой Господь его душу — беднягу Олафа?». Нет. Всё это я рассказываю лишь с одной целью — чтобы в твоей рыжей, но отнюдь не пустой голове созрела та же идея, что давно уже цветёт в моей.