Око за око (СИ)

Наш микроавтобус стоял у небольшого здания с железной дверью. Плевака подошёл и открыл дверь ключом. Я заметил, что связка ключей болталась у него на поясе. Он отстегнул её, открыл замок и пристегнул обратно. Дверь душераздирающе заскрипела на всю округу. Плевака похлопал меня по спине.
— Вот так сынуля, ещё спасибо скажешь. Условия, как в пятизвёздочном отеле. А то чё ты там один мыкался? Ни тепла, ни еды, ни людей. Ну, давай. Добро пожаловать домой.
  
Сказав это, он толкнул меня вперёд, и я оказался в тёмном зловонном помещении. Капец! Я даже рукавом нос закрыл. Пахло экскрементами и грязными людьми.
Свет в помещение попадал через маленькое окошко, было сумрачно. Когда глаза привыкли к мраку, я увидел настоящий бомжатник. На полу на грязном тряпье и на вонючих матрасах лежали люди, заросшие грязные и опустившиеся.
Их было всего трое. Я покрутился на месте, пытаясь разглядеть хоть какой-то уголок, куда можно было притулиться
— Постели все заняты, глядь! — просипел глухой голос.
Ко мне подошёл старый, заросший, похожий на Робинзона Крузо чувак.
— Не зыркай, — глухо сказал он. — Свободных мест нет.
Голос был такой, будто грудь ему забили ватой.
— Сейчас — добавил он, — рабы приедут с работ, и им лучше под руку не попадаться. Убьют.
— Ладно, отец, как скажешь, — нахмурился я.
Остальные жильцы не проявили к словам Робинзона никакого внимания.
— Ты что здесь, за старшего? — спросил я.
Он равнодушно посмотрел на меня тусклыми и безжизненными глазами и ничего не ответил. Одежда у него была изодрана, а волосы уже очень долго не видели ни мыла, ни ножниц.
— И как вы здесь живете? — поинтересовался я.
— А это не жизнь, — потряс он своими нечёсаными патлами. — Глядь! В аду жизни нет, в аду только страдания, только вой и скрежет зубов.
— О, образованный, — кивнул я, — уважаю. Как здесь-то оказался?
Он обречённо махнул рукой.
— Пару дней позубоскалишь, — бросил он, — а потом как все, приживёшься.
— Да ладно, батя, как все так и я. Какой разговор, никаких возражений. Ты меня только сориентируй мальца, чё тут у вас к чему и почему. А то меня сгребли ничего не сказали запихали все, блин.
— Глядь, жизни нет, но харч дают. А чё тебе ещё надо? Жрём каждый день. Вечером принесут, так что от голода не подохнешь. От сифилиса можешь, от палочки кишечной тоже можешь, от сепсиса легко, и от столбняка, и от бешенства, и от желтухи. А от голода ещё никто не сдох. Так что ты, чем скорее станешь, как все, тем больше шансов продержаться подольше.
— Так вы рабы значит? А чем занимаетесь? Где народ-то?
— Мы рабы, — пожал плечами Робинзон. — Кто строит, кто копает, но лямку все тянут. Работа всегда найдётся, особенно грязная. Слава труду, глядь! Слава труду…
— Так действительно что ли рабы? — снова спросил я.
А ты-то кто? — усмехнулся он. — Человек только родится, а уже раб. Рабом родился, рабом и сдох, даже если думал, что он хозяин, а все равно раб. Раб похотения, раб страстишек, раб гордыни… Короче, глядь, сам поди не дурак, смекнёшь.
Он закашлялся и кашлял долго и прерывисто, будто пёс лаял.
— Да, только, — продолжил он, откашлявшись, — долго здесь, мало кто протянет. Это дно жизни, а мы подонки. Там, на верху бабочки и мотыльки, свет и блеск. И никто не хочет верить, что на дне вот… Идут они мимо вонючих бомжей и рыла свои воротят. А потом, бах! А у меня тоже хата была, да Харитошка узкоглазый отжал, переписал, а меня вот. Трудоустроил и жильё подобрал.
Он хлопнул в ладоши и развёл руками, показывая удручающую картину скорби и прозябания. Снаружи послышались шаги, и Робинзон, как молодая козочка, отскочил от меня и уселся на тряпье.
Заскрипела дверь, и в каземат снова заглянул Плевака.
— Э, слышишь ты, представитель собственника, — ухмыльнулся он. — Иди сюда, урист, куртку снимай.
— Куртка моя, — пожал я плечами, глядя на болтающуюся на поясе связку ключей и просчитывая, как одолеть этого бугая.
— Я не понял! — вдруг изменился он в лице и голос его стал ледяным. — Здесь я хозяин, а вы все мои шавки, я решаю что вам делать. Эй, псы, ну-ка сюда!
В дверь вошли два крупных бомжа с резиновыми дубинками. Поэтому я пока решил не форсировать события. Но и затягивать было нельзя. Пока ко мне не привыкли, пока можно было воспользоваться эффектом неожиданности, шансов было значительно больше.
Но лучше было дождаться более подходящего момента. К тому же Харитон и остальные находились поблизости. Машина была видна во дворе.
— Ладно-ладно, бери, чё, — кивнул я. — Для хорошего человека не жалко.
— Сели все по местам! — рявкнул Плевака и протянул руку, забирая мою куртку.
Ладно, урод. Ладно. Куртку я верну. По-любому. И тебе это не понравится. Он ушёл, закрыл дверь и всё, наступила тишина. Робинзон Крузо интереса к беседе больше не проявлял. Я подошёл к окну. Из него почти ни хрена не было видно. Но то, что через некоторое время микроавтобус уехал, я заметил. Харитон и остальные. Из моих знакомцев остался только Плевака.
Примерно через два часа дежурства у окна я услышал скрип ворот и звук двигателя. Во двор заехала машина с будкой, на которой было написано «Свежее мясо». Из дверей этой будки вышли семеро зомбаков. Иронично, однако.
Наш барак получил ещё одну возможность, глотнуть свежего воздуха. Железная дверь открылась, и рабы потянулись к месту своего заключения. Выглядели они, мама не горюй. Молчаливые, угрюмые, злые, проходили они в свою обитель, не говоря ни слова. И сразу падали на тряпки.
— Э, слышь, малой, — глухо, позвал Робинзон, иди, сядь рядом, а то затопчут, глядь!
Я подошёл и опустился на корточки рядом с ним.
— Короче, — шепнул он, — щас харч притаранят. Ты, смотри, клювом не щёлкай, я тебя предупреждаю, хавки мало, поэтому тут как в стае, каждый сам за себя. А голодать не советую. Не пожрёшь, сдохнешь, сил не будет.
Через некоторое время началось оживление. Снова открылась дверь, и в барак зашли трое. Плевака и двое бомжей. Эти двое выглядели поприличнее, чем основной ударный контингент.
Они затащили котёл с едой и поставили на пол. Судя по запаху, жрать это даже и свиньи бы не все согласились. Но местные обитатели были уже на стрёме, как только котёл оказался посреди комнаты, они набросились на этот источник белков, жиров и углеводов.
Толкались, рычали, отпихивали друг друга. Рвали отвратительное на вид мясо. В общем зрелище было не для слабонервных. Вдруг здоровый бугай, конь-перекладина, тот который, похоже, держал здесь шишку, поднялся, схватил за шиворот Робинзона и отшвырнул к двери. Тот бедный отлетел и долбанулся головой. А вожак растолкал собратьев и вернулся к котлу.
Момент показался мне подходящим. Я подошёл поближе и со всей дури, как молотом, долбанул главаря кулаком по затылку. Основание кулака заныло от боли. От удара чувак не удержался и подался вперёд, опёрся о край котла, тот не выдержал веса, перевернулся, выплёскивая варево и на самого пахана, и на остальных рабов.
Я, естественно, отскочил в сторону и сделал вид, что занят своими безрадостными мыслями. Но Пахан разбираться и не стал. Он заревел как Кинг-конг, вскочил и начал тупо гасить тех, кто находился ближе к нему.
Бил кулаками, бил головой, головами друг об друга, и потасовка моментально стала всеобщей. Как говорится, бейся против всех. Каждый сам за себя. Поднялся дикий гвалт.
Нас выращивали дённо,
Мы гороховые зёрна.
Нас теперь собрали вместе,
Можно брать и можно есть нас…
Робинзон начал колотить по двери. Она загудела, как колокол, а через пару минут распахнулась. В неё влетели те же два бомжа, вооружённые резиновыми палками, и Плевака с бейсбольной битой. Бомжи врезались в гущу и начали без разбору отоваривать всех налево и направо. Да и что там разберёшь? Темно. Мерзко.
  
Кто сказал, что бесполезно
Биться головой об стену?
Хлоп — на лоб глаза полезли,