Странная погода

Он обхватил ее руками, казалось, вот-вот тряхнет хорошенько, но он вместо этого нежно ее обнял. Поверх ее головы он смотрел на меня: в глазах его блестели слезы.
– Все о’кей, мистер Бьюкс, – сказал я. – С ней все хорошо. Она только вроде как… заблудилась.
– Я не заблудилась, – возразила Шелли и улыбнулась мужу легкой понимающей улыбкой. – Я пряталась от Человека-Полароида.
  
Ларри тряхнул головой:
– Молчи. Молчи, женщина. Дафай-ка уфедем тебя от солнца и… о косподи, твои ноги. Я должен заставить тебя снять твои ноги, прежде чем ты ф дом фойтешь. Ты крязью наследишь пофсюту.
Звучит все это как-то по-дикарски и жестоко, только глаза его были влажны, в грубом голосе звучало ранимое обожание, он говорил так, как говорят с любимой старой кошкой, которая ввязалась в драку и вернулась домой без уха.
Ларри повел Шелли мимо меня, вверх по кирпичным ступеням и в дом. Я уже собрался уходить, считая, что про меня давно забыли, когда он, обернувшись, наставил дрожащий палец мне под нос.
– У меня тля тебя кое-што есть, – сказал. – Не смыфайся, Майкл Фиглеоне.
И грохнул, закрывая, дверью.
  
Глава 2
 
С какой-то точки зрения, его выбор слов был едва ли не забавен. На самом деле не было никакой опасности, что я смоюсь от него. Мы еще не касались факта о слоне в лавке: суть в том, что в тринадцать лет я был слоном в любой лавке или комнате, в какую входил. Я был толстым. Не «крупным в кости». Не «крепышом». И уж конечно, не просто «здоровяком». Когда я ступал по кухне, стеклянная посуда тренькала в буфете. Когда в восьмом классе я стоял среди других ребят, то выглядел буйволом, шатающимся среди степных собак.
В наш век социальных сетей и чувствительности к издевкам, если назовешь кого-нибудь толстозадым, то, скорее всего, услышишь в ответ, как поносят тебя за то, что ты обозвал человека за телесный недостаток. Но в 1988 году «Твиттер» был еще не частью Всемирной паутины, а всего лишь глаголом, обозначавшим воробьиное чириканье да сплетни кумушек. Я был толст, и я был одинок: в те времена, если тебе было свойственно первое, то второе становилось данностью. У меня было море времени, чтобы провожать домой пожилых леди. Я вовсе не пренебрегал своими приятелями. У меня их не было. Никого из сверстников, во всяком случае. Иногда отец отвозил меня на Залив на ежемесячные встречи в клубе, называвшемся СПЭР СФ (Собрание пользователей и энтузиастов робототехники Сан-Франциско), да только другие на этих сборищах были гораздо старше меня. Старше – и уже ходячие стереотипы. Мне даже незачем описывать их, потому как мысленно вы уже себе их представляете: плохой цвет лица, очки с толстенными стеклами, вечно незастегнутые ширинки. Попадая в их среду, я не постигал ничего нового в монтажных платах. Я был уверен, что смотрюсь в свое будущее: унылые полуночные споры о «Звездном пути» и жизнь в девстве и безбрачии.
Не помогало, конечно, и то, что я носил фамилию Фиглеоне, которая в переводе на язык начальной школы 1980-х звучала как Фигшароне, или Фиглик, или попросту Фиг, прозвища липли ко мне, как жвачка к моим кроссовкам, пока мне не перевалило за двадцать. Даже любимый мною в пятом классе учитель основ науки, м-р Кент, однажды случайно назвал меня Фигликом, вызвав взрыв смеха. У него, по крайней мере, хватило достоинства покраснеть, принять скорбный вид и извиниться.
Существование мое могло быть и гораздо хуже. Я был чистеньким и аккуратненьким и, отказавшись учить французский, избавил себя от чести получать награды: не попадал в список тех зубрил-всезнаек и учительских любимчиков, только и выпрашивающих себе подачку. Мне никогда не доставалось ничего хуже, чем терпеть время от времени низкопробное унижение, а когда меня дразнили, я всегда снисходительно улыбался, будто надо мной друг дорогой подтрунивал. Шелли Бьюкс не помнила, что было вчера. Как правило, я никогда не хотел этого помнить.
Дверь опять распахнулась, и появился Ларри Бьюкс. Обернувшись, я увидел, как он утирает своей чудовищной, мозолистой лапищей мокрую щеку. Смутившись, я отвернулся и стал смотреть в сторону, на улицу. Мне никогда не доводилось общаться с плачущими взрослыми. Отец мой не особо был расположен к проявлению чувств, и сомневаюсь, чтобы мама часто роняла слезу, хотя наверняка сказать не могу. Я вообще видел ее всего два-три месяца в год. Ларри Бьюкс сюда приехал из Африки, тогда как мама моя отправилась туда вести научные исследования по антропологии и, в каком-то смысле, так оттуда и не вернулась. Даже когда она жила дома, часть ее пребывала там, за шесть тысяч миль, куда не добраться. Тогда я не сердился из-за этого. Детям, чтобы сердиться, обычно требуется близость. Это проходит.
– Я фсю округу объехал, разыскифая ее, эту чертову старую простушку. Это уже третий раз. Тумал, что на этот раз, что она ф уличное тфижение попатет! Чертова клупышка… спасибо тебе, что прифел ее обратно ко мне. Благословен будь, Майкл Фиглеоне. Благослови Бок твое сертсе. – Он вывернул карман, и оттуда полетели деньги, скомканные банкноты и серебряная мелочь, разлетаясь по дорожке и траве. С какой-то тревогой я сообразил, что он собирается расплатиться со мной.
– Бог мой, мистер Бьюкс. Все о’кей. Ничего не надо. Я рад помочь. Не хочу я… я бы глупо себя чувствовал, если бы взял…
Он прищурил один глаз и уставился на меня другим.
– Это польше, чем фоснаграждение. Это первый фснос. – Наклонившись, он подобрал десятидолларовую бумажку и протянул ее мне. – Давай. Фозьми это. – Когда я не взял, он сунул банкноту в нагрудный карман моей тенниски. – Майкл. Если мне притется отлучиться куда-то… могу я попросить тебя приклядеть за ней? Я фесь день дома и санят только тем, что приглядываю за этой сумасбродкой, но иногда мне нужно за протуктами съестить или смотаться в спортзал загасить какой-нибудь пошар. Фсегда найтется пошар, какой погасить надо. Фсякий толбак, что у меня работает, способен поднять четыре сотни фунтов, но ни отин из них не сможет сосчитать польше тесяти. На польше у них пальцеф не хфатает. – Он похлопал по деньгам в кармашке моей тенниски и забрал у меня женино пальто. Оно, забытое, все еще висело у меня на руке, как полотенце у официанта. – Так как? Тогофорились?
– Непременно, мистер Бьюкс. Когда-то она нянчилась со мной. Думаю, я смогу… могу…
– Да, понянчись с ней. Она фпала фо фторое детство, помоги Бок ей и мне тоже. Ей нужен кто-то, чтоп она наверняка не ушла бродить. Расыскивая его.
– Человека-Полароида.
– Она расскасала тебе о нем?
Я кивнул.
Он покачал головой, пригладил рукой свои редеющие набриалиненные волосы.
– Боюсь, когда-нибудь она уфидит проходящего мимо челофека, решит, что это он, и пырнет его кухонным ножом. О, Бок, что мне токда делать?
Не так уж это было умно говорить такие вещи юнцу, которого собираешься нанять для ухода за твоей старой, теряющей разум женой. Что невероятного в предположении, что она могла бы вообразить меня Человеком-Полароидом и всадить в меня разделочный нож? Но Ларри был в растерянности и расстройстве и языком своим управлял бездумно. Это не имело значения. Шелли Бьюкс меня не пугала. Я чувствовал: она может забыть про меня все и все про себя, и все равно это не изменит основу ее натуры – любящей, работящей, не способной ни на какое подлинное зло.
Ларри Бьюкс поймал мой взгляд своими покрасневшими, несчастными глазами:
– Майкл, придет день, и ты станешь богачом. Фозможно, сколотишь состояние, изобретая будущее. Не сделаешь мне одолжение? Для своего старого друга, Ларри Бьюкса, кто провел свои последние годы в отчаянии от беспокойства за свою дуру-жену, у которой вместо мозгов офсянка? Женщину, дафшую ему польше счастья, чем он вообще заслужифал?
  
Он опять плакал. Мне хотелось спрятаться. Вместо этого я согласно кивнул.
– Непременно, мистер Бьюкс. Непременно.
– Изобрети способ не становиться старым, – сказал он. – Это ужасный чертофский трюк, какой устроен человеку. Становиться старым – это не значит перестать быть молодым.