Странная погода

– Дресня.
– У меня дресни никогда не бывает, – уверил ее Тим.
– Это и вправду так. Ты мужик с крепчайшим запором из всех, кого я знаю.
– Нужно, – сказал Тим, – чтобы ты сюда вернулась. Все съезжаются, я под страхом виселицы убедил Шэйна Вольфа упаковать наши компьютеры. Деревья горят уже ближе четверти мили от нас, а ветер набирает силу.
– Мы лишимся здания? – спросила она. И сама удивилась собственному спокойствию, хоть тревога ее и была гладкой, но она тяжким грузом придавила желудок, словно проглоченный камень-голыш.
  
– Скажем так: нам не могут пообещать спасти его.
– Как быть с церемонией зажжения свечей? – спросила Лантернгласс.
– Ее телевидение покажет. Сможем посмотреть ее, когда появится возможность.
– У нас получится завтрашний номер выпустить?
Когда Тим Чен отвечал, голос его был надсадным, почти грубым. Она никогда не слышала, чтоб он разговаривал в таком тоне:
– Задницу раздерем, а выпустим. Эта газета выходила каждый будний день с 1937 года, и я не собираюсь становиться первым редактором, который подведет всю команду.
– Буду обратно, как только выберусь отсюда, – пообещала ему Лантернгласс. Она отключилась и огляделась в поисках дочери.
Она ожидала найти Дороти опять в «Лидз» роющейся в шапках. Но дочь ее сидела с Окелло на стальной скамейке чуть дальше по проходу – оба расположились точно на том месте, где устроился Рэндал Келлауэй почти ровно неделю назад после стрельбы в «Бриллиантах посвящения».
Но вот в «Лидз» еще кое-кто появился: тщедушный пожилой азиат в замызганном комбинезоне ремонтника. В одной руке он держал гаечный ключ, с которого стекала вода, и махал им укурку, бормоча что-то низким, почти сердитым голосом.
– Все в порядке? – спросила его Лантернгласс.
Ремонтник умолк и обратил свой суровый взгляд на нее. Укурок при этом застенчиво пожал плечами.
– Я скажу вам то, что ему сказал. Тот, кто последний пользовался этим туалетом, – говорил ремонтник, размахивая гаечным ключом, – оставил в нем кое-что. Думаю, кому-то необходимо взглянуть на это.
Укурок успокаивающим жестом поднял руку:
– И как я уже и говорил, придурок. Что бы оно ни было, это не мое. Как на духу. Я в торгцентре никогда не гажу.
10 час. 28 мин.
Когда Келлауэй направил свой «Приус» во дворик, усыпанный давленными ракушками, Джэй Риклз уже сидел в кабине своего пикапа, держа дверь открытой и положив ноги на хромированную приборную панель. Келлауэй вылез из своей машины и забрался в грузовичок шефа полиции.
– Вчера вечером ты в этой одежде был? – спросил Риклз, захлопывая водительскую дверцу и заводя двигатель.
Сам Риклз был одет в свежевычищенную и выглаженную парадную форму: синий мундир с двумя рядами медных пуговиц, синие брюки с черными лампасами по бокам, «глок» на правом бедре в черной кожаной кобуре, которая лоснилась, будто маслом мазанная. Келлауэй был одет в мятый синий блейзер поверх рубашки-поло.
– Единственное, что у меня есть, в чем можно на телевидение прийти, – сказал Келлауэй.
Риклз рыкнул. Сегодня он не был лыбящимся, признательным шотландцем с глазами на мокром месте. Он смотрелся как человек, опаленный солнцем и раздраженный. Они рванули с места, будто и машина тоже была на что-то сердита.
– Предполагалось, что это будет приветствием героя, – заговорил Риклз. – Тебе известно, что мы с тобой вместе должны возложить венок из белых роз?
– Я думал, каждый из нас лишь по свече зажжет.
– Пиарщики сочли, что венок будет смотреться круче. И гендиректор фирмы «Сан белт маркетплэйс», малый, который управляет торгцентром «Чудо-Водопады»…
– Да-а. Я его знаю. Росс Дорр?
– Ага, он. Он должен был вручить тебе «ролекс». Не знаю, состоится ли это по-прежнему теперь. Люди норовисты, им западло, когда вешают медали на грудь тем, кто своих жен лупцует.
– Я, – обиделся Келлауэй, – Холли в жизни пальцем не тронул. Ни разу в жизни. – Это было правдой. Он был убежден: если дойдешь до того, чтоб кулаки пустить в ход против женщины, значит, ты уже бесстыдно потерял контроль над ситуацией.
Риклз осел слегка. Потом сказал:
– Извини. Беру свои слова обратно. Это было неуместно. – Помолчал и опять заговорил: – Я в свою жену из пистолета не целился, зато ремнем старшую дочку отстегал, когда ей семь лет было. Она цветным мелком своим именем все стены исписала, ну я на это и озлился. Перетянул ее ремнем, а пряжка ее по руке ударила и три сустава сломала. Два десятка лет прошло, а у меня все еще свежо в памяти. Я тогда пьян был. Ты пил?
– Что? Когда грозил ей? Нет. Трезвый, как вы сейчас.
– Лучше б ты пил. – Риклз постукивал большим пальцем по рулю. Полицейская рация под приборной доской затрещала, и мужчины заговорили, вальяжно обмениваясь кодами и лаконичными фразами. – Все бы отдал, чтоб вернуть то, что сотворил с рукой моей малышки. Просто ужас какой-то. Я был пьян и самого себя жалел. По кредиту задолжал. Машину продал и выкупил. Тяжкие времена. Ты в церковь ходишь?
– Нет.
– Тебе стоит подумать об этом. Во мне есть то, что всегда будет терзать мне сердце. Только я искупил через милость Божью и в конце концов нашел силы простить себя и идти дальше. И теперь у меня все эти изумительные внуки и…
– Шеф? – донесся голос из коммутатора. – Шеф, вы слышите?
Начальник полиции подхватил микрофон:
– Риклз слушает, что у тебя, Мартин?
– Это про то, что в торгцентре предстоит. Вы Келлауэя уже забрали? – спросил Мартин.
Риклз прижал микрофон к груди и бросил косой взгляд на Келлоуэя:
– Сейчас скажет, что «ролекс» ты не получишь. Ты как: здесь или нет тебя?
– Полагаю, вам лучше сказать, что вы меня еще не видели, – ответил Келлауэй. – Если он сообщит, что я не получу «ролекс», обещаю не посрамить вас рыданиями на заднем плане.
Риклз засмеялся, сеточка морщинок пролегла по уголкам его глаз, и на миг он стал самим собою прежним.
– Ты мне нравишься, Рэнд. Все время нравишься с того самого раза, как я впервые тебя увидел. Надеюсь, тебе это известно. – Он тряхнул головой, с трудом подавляя в себе веселье, потом сжал микрофон. – Нет, этот сукин сын еще не явился. А что стряслось?
Они мчали по шоссе сквозь пелену голубоватого дыма, до торгцентра оставалось, может, с десяток минут езды.
– Фью-у, – присвистнул Мартин. – Хорошо. Слушайте, у нас тут в самом деле закавыка, мать ее. Ремонтник чинил туалет в «Лидз», магазине, соседнем с «Бриллиантами посвящения», и вы не поверите, что он в бачке нашел. Пульку свинцовую. Похоже, что ту самую, которую мы никак не могли обнаружить, ту, что прошла через миссис Хасвар и ее младенца… прием.
– Как, черти ее съешь, она в туалет-то попала? Прием.
– Не иначе, кто-то должен был ее туда принести, так? Шеф, тут еще хуже. Эта журналистка, Лантернгласс, она прямо тут была и все про это слышала. Хотите, поспорим, что все это уже к обеду по ящику покажут? Прием.
Пока Мартин балаболил, Келлауэй перегнулся через сиденье и расстегнул кобуру начальника полиции. Риклз глянул вниз, когда охранник уже выхватил «глок» и ткнул стволом ему в ребра.
– Вели ему отправляться к моему дому, где ты его поджидать будешь, а потом – отбой.
Риклз держал в руке микрофон и с удивлением смотрел вниз на пистолет ясными голубыми глазами.
– И следи за дорогой, – добавил Келлауэй, и Риклз поднял голову и тут же вдарил по тормозам, уходя от задка «Каприса», медленно тащившегося сквозь дым.
Риклз судорожно сжал микрофон.
– Господи. О’кей. Вот еще, мать ее, не было печали. Нам лучше… лучше нам сойтись у дома Келлауэя. Ко мне он не пришел, так что, наверное, все еще дома. Первые же полицейские, которые туда прибудут, должны задержать его. Я сейчас врубаю огни с сиреной и тоже туда. Конец связи. – Он отпустил микрофон и повесил его на коммуникатор.
  
– Останови у той заправки, – сказал Келлауэй. – «Шелл», справа. Я тебя выпущу и ссажу там… потому как ты мне тоже нравишься, Джэй. От тебя я только доброе и видел.