Странная погода

Появился один военный ботинок, подбираясь к их убежищу под столом. У Дороти глаза были плотно-плотно сжаты. Она не видела. Лантернгласс, затаив дыхание, смотрела над головой дочери перед собой. Появился второй ботинок. Келлауэй стоял прямо перед столом.
Он медленно-медленно наклонился и глянул на них. Держа приклад ружья справа под мышкой. Разглядывал Лантернгласс и ее маленькую дочь своими бледно-голубыми, почти белыми глазами, в которых стояло что-то очень похожее на безмятежность.
  
– Только подумай. Будь у тебя при себе оружие, – сказал он ей, – у этой истории мог бы быть совсем другой конец.
  
На высоте
   
Глава 1
 
Ему было тошно в хвостовом закутке этого самолетика – стиснутому вместе с другими. Тошнило от вони бензина, плесневелого брезента, от его собственных тухлых бздехов, и, когда они поднялись до 6000 футов, Обри Гриффин решил, что он не сможет.
– Извини, что так поступаю, чел… – начал Обри, обращаясь через плечо к малому, которого про себя называл Эксом.
Имя инструктора-выпускающего вылетело у него из головы сразу же, как только этот болван представился. Уже тогда Обри с трудом держал в голове самые общие сведения. За полчаса до того, как они погрузились в одномоторную «Сессну», в голове Обри паника уже заявила о себе громким гулом радиопомех. Люди смотрели ему прямо в лицо и что-то говорили (орали, на самом-то деле все просто под завязку налились адреналином), но он слышал всего лишь неразборчивый шум. Иногда лишь улавливал случайное ругательство – не более того.
Вот Обри про себя и стал звать инструктора-парашютиста Экс (сокращенно от «Спрей для тела ЭКС» [73]), поскольку тот выглядел так, будто сошел с рекламных роликов, где героями были лихие гонщики, взрывы и модели, в одном нижнем белье ведущие бои на подушках. Инструктор был крепок и долговяз, золотисто-рыжие волосы острижены коротко и зачесаны назад, его словно сдобренная кокаином энергия скорее увеличивала, нежели утихомиривала страх Обри. Ну разве не абсурдом было решиться вверить свою жизнь в руки человека, даже имени которого он не знал?
– Чо гворишь? – вопил Экс.
Казалось бы, не так-то трудно дать себя расслышать, особенно тому, кто пристроплен к твоей заднице. Они были в одной упряжке: Обри сидел на коленях у Экса, как младенец, кому в торговом центре повезло уютно пристроиться к Санта-Клаусу.
– Я не смогу этого! Я чертовски надеялся, что сумею. Я, честно, думал…
Экс тряхнул головой:
– Это нормально! У всех бывает!
Он хотел заставить его умолять. Обри умолять не желал, тем более – перед Хэрриет. А тут еще, к испугу своему, почувствовал, как вырвалась еще одна струйка сальных бздехов. За гудением мотора их не было слышно, зато они раздражали и воняли. Эксу приходилось чуять их все до единого.
Жуть брала предстать жалким в глазах Хэрриет Корнелл. Значения не имело, что у них с Хэрриет никогда не было свиданий, они никогда не были влюблены, никогда не лежали обнаженными под прохладными простынями в номере «Сен-Барт» с открытыми стеклянными дверями и шумом волн, разбивавшихся в отдалении о рифы. И все же он оберегал свои мечтания. Обри было бы стыдно, если бы случившееся было последним воспоминанием Хэрриет о нем, какое она увезла бы с собою в Африку.
У них, Хэрриет и Орби, у обоих был первый прыжок. (Или, может быть, точнее было бы сказать, что первый прыжок предстоял Хэрриет… Обри в последние несколько мгновений понял, что ему не прыгнуть.) Они шли тандемом, что означало, что каждый был связан лямками с инструктором, с теми, кто каждый день прыгал с парашютом. Еще в самолете находились Брэд и Ронни Моррисы. Для них это было плевым делом, оба парня были опытными парашютистами.
Джун Моррис умерла, и все они прыгали в память о ней: ее братья Брэд и Ронни, Хэрриет, бывшая ее лучшей подругой, и сам Обри. Джун уже шесть недель как умерла: ее в 23 года сразил рак. Было в этом, думал Обри, какое-то дерьмо, которое отказывался принимать разум. Ему казалось, что в общем-то ничуть не легче стать рок-звездой, нежели умереть молодым от какой-то там лимфомы.
– Нет в этом ничего нормального, – кричал уже Обри. – У меня клинический диагноз трясущихся поджилок есть. Серьезно, если вы заставите меня прыгнуть, то я полные штаны горячего поноса напущу, чел…
В этот момент пропал звук глухо ревущей стальной оболочки легкого самолетика, и голос Обри пролетел из одного конца фюзеляжа в другой. Обри увидел, как Брэд с Ронни повернулись в его сторону. У обоих к шлемам были прикреплены видеокамеры. Предполагалось, что весь их прыжок позже появится на «Ютьюб».
– Первое правило прыжков с парашютом: не обсирай инструктора, – произнес Экс.
Вновь поднялся бессмысленный грохот мотора. Брэд с Ронни отвернулись.
Обри боялся глянуть в сторону Хэрриет, но одолеть себя не смог.
Она же на него не смотрела, хотя, как ему казалось, только-только отвернулась. В руках девушка сжимала небольшую игрушечную лиловую лошадку с выступающим серебряным рогом во лбу и изящными радужными крылышками за передними ногами – единорог, которого очень скоро они назовут Джуникорн [74]. Хэрриет с Джуникорн сидели лицом к двери, большому, разболтанному дребезжащему люку, сделанному из прозрачного пластика. Всякий раз, когда самолет накренялся влево, Обри охватывала тошнотворная уверенность, что дверь распахнется и он соскользнет прямо в небо под грубый, маниакальный, сдобренный кокаином хохот «Спрея для Тела ЭКС». Казалось, дверь ничто не держит закрытой, совсем, блин, ничто.
То, как Хэрриет упорно не смотрела в его сторону, не доставляло ему удовольствия почти так же, как если бы она пялилась на него с жалостью и разочарованием. Обри было вовсе не нужно, чтобы Экс позволил ему остаться в самолете. Его мнение значения не имело. Что было нужно Обри, так это чтобы Хэрриет сказала ему, что это правильно.
Нет. Ему нужно было оказаться за бортом самолета вместе с нею – впереди нее. Только, чтобы сделать это, он должен бы быть кем-то другим. Может, как раз от этого ему и было тошно больше всего: не из-за готового вывернуться наизнанку желудка, не из-за бздехов своих, не из-за нервного срыва. Может, отвратительнее всего было то, что его выводят на чистую воду. Есть ли на всем белом свете что-то более душераздирающее, нежели быть разоблаченным теми, кого хотелось бы видеть любящими тебя?
Он подался вперед и, привлекая внимание, стукнулся своим шлемом о ее.
Она повернулась к нему лицом, и он увидел, в первый раз увидел, что она бледна и напряжена, губы сжаты до того плотно, что совершенно обесцветились. До него дошло (и он испытал при этом что-то вроде облегчения), что она тоже в ужасе. Он ухватился за эту мысль с почти неистовой надеждой: может быть, она останется с ним в самолете! Окажись они оба трусами, ситуация перестала бы быть постыдной и трагической, а стала бы такой, что веселее и не придумаешь.
Он собирался рассказать ей, что сдает назад, выходит из игры, но теперь, в угаре своего нового представления, закричал:
– Ты как? – Будучи готов утешать ее. Стремясь к этому на самом деле.
– Меня сейчас стошнит.
– Меня тоже! – выкрикнул он, чуть перебрав, пожалуй, с ретивостью.
– Я вся как лист дрожу.
– Господи. До чего ж приятно, что не один я.
– Мне не хочется быть здесь, – призналась она. Шлем ее упирался в его шлем, они едва не касались носами. Глаза ее, холодные, зеленовато-карие, как замерзшее болото, были широко распахнуты в нескрываемом волнении.
  
– Черт! – воскликнул он. – И мне тоже! Мне тоже! – Он готов был рассмеяться, готов был за руку ее взять.
Она опять перевела взгляд на дверь из прозрачного дребезжащего пластика.
– Мне больше ни секунды не хочется сидеть в этом самолете. Просто хочется прыгнуть, быть в небе. Это все равно что в очереди на головокружительный аттракцион стоять. Ожидание просто убивает. Невозможно остановить то, что накапливается у тебя в голове. Зато потом, когда ты уже несешься то вверх, то вниз, ты типа мозгуешь: и чего это я так боялась? Хочу еще раз!