Странная погода

Телефон: мертвый кусок из стали и стекла.
Его бумажник: кожаный прямоугольник с несколькими карточками, рассованными по кармашкам, и его студенческий билет. Ему он был рад. Если его сдует с облака или если оно вдруг утратит чудодейственную силу держать на себе, у разбитого ошметка его тела будет имя. Неужто хотя бы некоторых людей до потрохов не проймет, когда его размазанный в блин труп обнаружится на северо-востоке Огайо (или на юге Пенсильвании!) – в сотне миль от места, где его видели в последний раз прыгающим из самолета. Он вытащил бумажник и телефон, положил их на край столика.
  
Еще в одном кармане он…
Он резко повернул голову, глянул на край столика.
В летней темноте все облако переливалось серебром и жемчугом в ясном свете четвертинки луны. После вешалки, кровати и кресла его не очень-то ужасно удивило появление журнального столика в ответ на невысказанное пожелание, хотя встряску он таки испытал от того, как ему его подсунули. Только больше всего интересовало то, что столик был ему знаком. Точно такой же стоял когда-то между диваном, на который обычно прилегала мама, и креслом, где обыкновенно сидел он, когда они вместе смотрели телевизор (как правило, что-нибудь из «Шерлока Холмса» или «Аббатства Даунтон»). Как раз на столик и ставили попкорн.
Ему представилось, как Хэрриет звонит его матери, сообщая, что он погиб, прыгая с парашютом, и он тут же отмел эти мысли, не мог их вынести. Вообразить, как вскрикивает мать и срывается в истерические рыдания, – такого прямо сейчас ему было не выдержать.
Нет. Интересовал его этот самый журнальный столик. С широкой округлой столешницей, длинной – всей в бисере – опорой и на четырех ножках-веретенцах, он был близнецом того, что помнился ему с детства. Единственное различие: этот сотворен из облака, а не из вишневого дерева. И это что-то да значит… разве не так?
Рука его все еще шарила в карманах бриджей, пальцы нащупали несколько маленьких размякших кубиков. Он вытащил один и, сощурившись, стал разглядывать его в переливчатом свете. Когда понял, что это, то тело отозвалось дрожью радости и желания.
В самолетном ангаре, в маленькой полетной конторке на регистрационной стойке стояло стеклянное блюдо, полное карамелек в обертках. Он украдкой перебрал их, выискивая все бледно-розовые клубничные леденцы. Была у него к ним слабость, к тому же, как он воображал, конфетки могли и пригодиться: если в самолете он запаникует, то сунет одну в рот и сладостью ее утешится. Плюс, когда рот полон, то, скорее всего, ему будет не до трусливой безрассудной болтовни.
Однако, разумеется, карамельки лежали у него в бриджах, под комбинезоном и упряжью, куда ему было не долезть, а потом, три часа спустя, когда они уже в небо поднялись, собственные тревоги до того отвлекли его, что он позабыл про конфетки.
Сколько их у него? Три. Было пять, но две он сжевал, усмиряя нервы, пока читал предполетные документы.
Горло исходило болью и пальцы дрожали, пока он разворачивал фантик и забрасывал карамельку в рот. От физического удовольствия пробила дрожь. Конфетка, положим, не так здорово, как бутылочка воды, но и она теперь умерит жажду, а у него еще две штуки останутся на потом.
Если его царство облаков способно снабдить его креслом и столиком, не могло бы оно одарить его кувшином воды?
Нет. Он так не думал. Если бы могло, уже снабдило бы. Оно отзывчиво на его насущные нужды, удовлетворяет их, как только явится мысль. Так, значит, это что – телепатия? А что, разве нет? Как бы еще «облако» смогло узнать, как выглядел столик? Оно же не предложило какой ни попадя предмет мебели, а именно его, Орби, собственный идеал журнального столика. Это должно означать, что оно способно каким-то образом читать его мысли и верования на манер руководства к исполнению («Жизнь в человеческой среде»).
Так что ж не дать ему воды, гадал Обри, задумчиво посасывая свою последнюю карамельку. Разве вещество облака – это не просто вода в газообразном виде?
Возможно… но только не вещество этого облака. Твердея и обретая форму кровати или кресла, оно не обращалось в снег.
В приемной доктора Ван на кофейном столике лежали журналы: «Нью-Йоркер», «Кулинария», «Сайентифик америкэн». В памяти Обри мелькнуло фото, увиденное в одном из них: нечто похожее на призрак кирпича, полупрозрачный брусок бледно-бледно-голубого цвета, немыслимо покоящийся на нескольких вытянувшихся травинках. Называлось это аэрогелем. Изобрели его японцы: брусок твердой материи, что легче воздуха. У Обри возникла мысль, что вещество у него под ногами похоже по составу, только намного превосходит аэрогель.
Последняя фруктовая карамелька растаяла, оставив у него во рту липкий сладкий привкус. Воды хотелось – как никогда.
Он подумал, что все же стоит вообразить кувшин воды, прежде чем отказаться от этой затеи. Богу ведомо, до чего ж легко было представить посудину со свежей водой, кубики льда, клацающие друг о друга в запотевшем стакане. Но не успел он закрыть глаза и сосредоточиться, как до него дошло: вот оно, уже готово, на столике стоит. Само собой нарисовалось, пока его мысли витали где-то еще… идеальный кувшин – из тумана, не из стекла, – и стакан возле него.
Подняв кувшин за ручку, он стал лить. Пенящаяся струйка пара и маленькие кубики затвердевшей дымки медленно, сонно потянулись в стакан.
– Ну это охренительно здорово, спасибочки, – произнес он, поражаясь собственной горечи.
Кувшин пристыженно растаял у него в руке и улетучился. Стакан обратился в туман и тихонько стек со столика, вернувшись в облако.
Обри передернул плечами, ощупал свои ноги и натянул на них одеяло из клубящихся паров. Так лучше. Он утратил ход мыслей, пытался припомнить, на чем он остановился и куда путь держал.
Инвентаризация. Он составлял реестр. Завершил обследование своих материальных припасов. Теперь обратился к своим психологическим ресурсам, какими бы они ни были.
Он был Обри Лангдоном Гриффином, одиноким, мужского пола, единственным ребенком, 22 лет, идет 23-й. Он мастерски катается на роликах, способен весьма обстоятельно и со знанием дела поговорить о бейсболе и баскетболе, умеет охренительно играть на виолончели.
Обри никогда, за всю свою жизнь, не был так сокрушен своим почти полным отсутствием умений выживать. В школе у него был дружок, Ирвин Озик, который мог сделать компас из иголки и чашки с водой, только прямо сейчас, будь у Обри чашка воды, он выпил бы ее, а кроме того, чем бы смог компас, черти его съешь, ему помочь? Какая разница, в каком направлении он движется? В конце концов, управлять этой чертовщиной он не может.
– Или могу? – произнес он вслух.
«Облако» предложило кровать, когда он вымотался. Оно снабдило его вешалкой, когда у него нашлось, что повесить. Оно реагировало.
Мог бы он повернуть его обратно к Кливленду?
Не успела эта мысль оформиться, как его захватила другая, более волнующая возможность. Мог бы он просто закрыть глаза и сосредоточиться на снижении? Отчего бы не взять да пожелать, чтобы оно вниз пошло?
Он закрыл глаза и долго-долго втягивал в себя прохладный воздух, от всей души уговаривая облако…
Но он еще не закончил мысленно формулировать, чего он желает, как почувствовал какой-то толчок назад. Больше это походило на физическое ощущение, нежели на психологическое воздействие. Мозг его был заполнен (вдруг и насильно) видением какой-то гладкой черной массы, стекловидной и плотной. Оно лезло в его мысли, сокрушая представления, в точности как каблук ботинка плющит пивную банку.
  
Он отлетел в свое кресло, вскинув руки ко лбу. Какое-то время был слеп. Какое-то время не было ничего, кроме черной глыбы (нет, не глыбы… жемчужины), заполнявшей всю его голову. От давления у него в ушах стучало. Неприятное покалывание прошлось по всем нервным окончаниям – неотступное ощущение щекочущего жара.
Когда зрение прояснилось, он вновь был на ногах. Когда вскочил – не помнил. Он потерял кусок времени. Непродолжительный, подумал. Секунды, а не минуты.