Позволь ей уйти (СИ)

— А есть вероятность того, что этот букет принесли в гримёрку не вы, а кто-то другой?
— Наверное, есть, — она пожала плечами. — Я их не считала. Если и так, то это кто-то из своих, а не посторонний.
— Ясное дело, что не посторонний… а вы не знаете, Таиров сегодня появлялся в театре? — почему-то спросил он, прекрасно зная, что Марселю нечего делать здесь, тем более вечером, поскольку он не был занят в “Золушке”.
Лицо женщины расплылось в улыбке:
— Так он и сейчас тут! Я его не более пятнадцати минут назад видела, они с Казариновой в буфет пошли.
А вот это уже было совсем интересно…
Буфет — не зрительский, а артистический — располагался на третьем этаже театра, и Павел торопливо направился туда. Неужели всё-таки Марс? Да ну, глупости, что за детский сад! Тот, конечно, не пылает к нему любовью, но и вот так мелко гадить исподтишка… как-то не в его стиле.
Таиров действительно обнаружился в буфете — сидел за столиком вместе с солисткой Ольгой Казариновой и как ни в чём не бывало уплетал гречку с сосиской и салат. Он в театр пожрать, что ли, пришёл?
Павел приблизился к мирно беседующей парочке и, ни слова не говоря, положил букет прямо на стол.
— Привет, Калинин, — невозмутимо поздоровался Марсель. — Это мне? — он покосился на розы. — Боже, как мило с твоей стороны, сейчас заплачу. А почему они чёрные?
— Это я у тебя хотел спросить, — отозвался Павел. — Думал, что это ты руку приложил к доставке данного веника в мою гримёрку.
Марсель фыркнул.
— У тебя совсем кукушка отъехала? Мне-то с какой радости это делать? Или думаешь, что я твой тайный фанат?
И что теперь? Павел чувствовал себя как никогда глупо. Или Таиров искусно прикидывался ничего не знающим, или правда не имел никакого отношения к странному подарку.
— А к этому ты тоже не причастен? — Павел поставил перед тарелкой разбитую фарфоровую фигурку. Таиров даже вилку с ножом отложил, взял безголового танцовщика в руки и принялся внимательно его разглядывать.
— Жаль, — он прицокнул языком, — изящная вещица была. Но вообще можно это исправить, ты не расстраивайся, дорогой! Есть такой специальный супер-клей для фарфора и керамики…
Паясничал, гад. Но ведь у Павла реально не было никаких доказательств!
— Между прочим, какого фига ты в костюме в буфет припёрся, прынц? — издевательски протянул Марсель. — Правила не для тебя писаны? Худрук башку тебе оторвёт. Не говоря уж о Лилии Ивановне, — добавил он, имея в виду костюмершу, — та вообще четвертует.
Он, конечно же, был совершенно прав.
— Приятного аппетита, — обронил Павел напоследок и зашагал к выходу.
— Эй, а веник свой забери! И этого… ущербного… тоже, — крикнул Марсель ему вслед. Павел резко развернулся, возвратился к столу, сгрёб в охапку своё богатство и, подойдя к мусорной корзине, безжалостно отправил всё туда.
Сюрпризы сегодняшнего дня на этом не закончились.
‌​‌​​​‌​‌‌‍Не успел Павел выйти из театра, как в спину его несмело окликнула какая-то женщина:
— Паша!
От звуков этого голоса его вдруг бросило в дрожь. Нет, не может быть… этого просто не может быть!
Павел обернулся… и едва не потерял сознание, машинально ухватившись за стену.
Он помнил её — помнил совсем молодой и красивой, а этой женщине было не менее сорока пяти, но всё равно это была она, он узнал, он не мог перепутать!
— Мама?.. — потрясённо и неуверенно выговорил Павел.
  
=71
 
С лица женщины схлынули все краски. Ахнув, она на мгновение прижала ладонь ко рту, глядя на Павла округлившимися глазами, а затем, отчаянно замотав головой, с жалостью пролепетала:
— Нет, нет! Паша, ну что ты, я не Дина… не твоя мама.
Павел почувствовал себя воздушным шариком, который проткнули и выпустили весь воздух, оставив лишь жалкий лоскуток. Ноги перестали его слушаться — и он просто опустился на тротуар, не замечая, что дрожит всем телом. Женщина тут же кинулась к нему.
— Тебе плохо? Господи, Пашенька… я и не думала, что ты её помнишь. Столько времени прошло, ты же совсем крохой был! — запричитала она виновато, сбивчиво и торопливо. — А мы с Динкой всегда похожи были, особенно голосами, нас и по телефону постоянно путали, хотя я старше на пять лет…
 
— Кто вы? — хрипло перебил её Павел, глядя на незнакомку во все глаза, медленно принимая и осознавая тот факт, что это не мама. Он знал, что чудес на свете не бывает, чёрт возьми, он слишком хорошо это знал, и всё же так легко и сладко было на несколько мгновений позабыть об этом, видя перед собой волнистые белокурые локоны и знакомый внимательный взгляд из-под ресниц, слушая родной голос… Пусть на минуту, ну хорошо, пусть всего на полминуты — но у него снова была мама. Живая, здоровая, чуть-чуть постаревшая, но всё-таки до боли его мама, воспоминания о которой, оказывается, он всё ещё бережно прятал глубоко в сердце — даже столько лет спустя.
— Так я Нонна, её сестра. Получается — твоя тётка… Вот меня ты, наверное, точно не помнишь. И бабушку свою… бабу Веру… забыл?
Павел молчал, пытаясь вместить в раскалывающуюся голову внезапное появление тётушки из Владивостока и не свихнуться при этом. Сейчас, когда первый шок потихоньку начал проходить, он вспомнил и о наличии кровных родственничков, и о своём давно сформировавшемся к ним отношении.
На смену нежности, любви и застарелой тоске вдруг пришла свежая ярость, всплеснувшаяся в нём с неожиданной силой.
— Вы зачем меня разыскали? — отрывисто и зло спросил он, поднимаясь на ноги. — Чего вам от меня нужно?
— Пашенька! — ахнула тётя Нонна. — Зачем ты так? Мы же всё-таки родня… одна кровь…
Теперь Павел мог смотреть на неё беспристрастно, потому что окончательно убедился — это не мама. Он отмечал и бегающий взгляд, и заискивающий голос, и какую-то общую виноватую суетливость, что в целом производило не слишком приятное впечатление.
— Ну, во-первых, я вам не “Пашенька”, — начал он. — А во-вторых…
В это время дверь служебного входа, неподалёку от которого происходил этот разговор, распахнулась, и оттуда весёлой стайкой выпорхнули балерины из кордебалета, в том числе и объект обожания Артёма — Тонечка Городецкая.
— Паша, пока!.. — защебетали они наперебой, влюблённо глядя на ведущего солиста и одновременно скользя любопытными глазками по фигуре тёти Нонны, стоящей с ним рядом.
— Пока, девчонки, — отозвался он, неловко переступив с ноги на ногу. Не хватало ещё устраивать семейные разборки на глазах у театральных…
— Давайте зайдём куда-нибудь и поговорим начистоту. Хотя бы вон туда, — он кивнул в сторону расположенного напротив здания театра ресторана “Русский балет”. Того самого, в котором был организован банкет после премьеры. Того самого, где он встретил Дашу…
— Туда-а?… — с сомнением протянула тётушка. — Ты знаешь, я как-то не готовилась к походу в ресторан. И, кажется, кошелёк с собой не захватила… — поспешно добавила она.
Он с досадой поморщился.
— Я вас приглашаю, не думайте об этом. Просто неохота торчать тут у всех на виду и привлекать внимание.
— Хорошо, Пашенька, — покладисто и (показалось?) чуточку фальшиво согласилась она. — Как скажешь.
  
=72
 
Москва, 2008–2013 гг.
Никто и оглянуться не успел, как промчались первые несколько лет в академии. И в то же время, как много воспоминаний они оставили! Какие это были насыщенные, потрясающие, наполненные интереснейшими событиями прекрасные годы!
Поначалу ребята в интернате ощутимо страдали от закрытости их учебного заведения. Они словно обитали в изоляции от внешнего мира; образ жизни юных танцовщиков был совершенно непохож на тот, который вело большинство их сверстников. Привычная вольница, родители, друзья, бывшие одноклассники остались лишь воспоминаниями: теперь их реальностью были только интернат и академия. Случалось, девчонки плакали ночами у себя в комнатах, скучая по маме и по дому; мальчишки держались, но тоже явно тосковали.