Позволь ей уйти (СИ)

— Ну, о свадьбе с тобой я, конечно, никогда не думал, — честно сказал Павел, — но всё-таки раньше был непоколебимо уверен в том, что мы всегда будем вместе. Что я не смогу без тебя ни дня. А теперь…. жизнь всё дальше и дальше нас разводит. Ты обратила внимание, что мы стали совсем редко общаться?
— Тебя это огорчает?
— Пожалуй, — задумчиво сказал он. — Не знаю, почему и куда всё уходит. Даже то, что казалось мне когда-то таким дорогим и важным…
— Я тоже не думала о браке с тобой, — откровенно призналась Мила. — Вернее, нет: если и думала, то исключительно с ужасом.
— Это ещё почему? — улыбнулся он.
— Мы не созданы друг для друга, — театрально продекламировала Мила, дружески ухватившись за его локоть, чтобы удобнее было идти. До этого они просто неловко брели рядышком, задевая друг друга плечами и не решаясь взяться за руки как в детстве. — Мы не смогли бы жить вместе, став мужем и женой. Тебе нужна такая, как… как идеальная и безупречно правильная Даша. Она не станет мешать твоей танцевальной карьере, просто будет обеспечивать надёжный тыл. Именно с такой, как Даша, ты сможешь воплотить в жизнь свою неосуществлённую мечту о большой любящей семье… и родить пятерых детей.
— Пятерых? — присвистнул он. — Ты мне льстишь.
— Нисколько. Я уже вижу уютные до приторности репортажи из дамских глянцевых журналов: звезда балета Павел Калинин в кругу семьи! Обеды у родителей жены по воскресеньям! Вылазки с детьми на дачу! Романтический отдых с супругой на Мальдивах! Образец для подражания, эталон успешной семейной жизни… Скучно до тошнотиков, зато очень благопристойно и вполне вписывается в твои представления о счастливом будущем.
— А ты так хорошо осведомлена о моих представлениях о счастливом будущем?
— Пашка, господи, ну конечно! Я же знаю тебя как облупленного! Я знаю, к чему ты подсознательно тянешься… и чего тебе не хватает.
— И чего же мне не хватает?
— Любви, конечно же, — уверенно заявила она. — Все мы в этой жизни испытываем постоянный острый дефицит любви.
— Жаль, что нельзя принимать любовь в витаминах, — пошутил он. Мила немного помолчала, а затем вдруг спросила о том, что несколько лет не давало ему покоя:
— Ты хоть иногда вспоминаешь о той ночи… что мы провели вместе?
  
=107
 
— Да, я довольно часто о ней думаю, — поколебавшись, признался Павел. — Так всё… странно получилось. А ты?
— Я тоже думаю. Периодически. Нет, постоянно, — выдохнула она.
— Почему?
— Ты так быстро сбежал тогда…
— Сбежал, потому что было стыдно тебе в глаза смотреть. Ты так повела себя утром, что я миллион раз пожалел о том, что мы это сделали. Подумал: неужели всё было настолько ужасно?
— Ужасно?.. — переспросила она, усмехнувшись. — Это было прекрасно, Паша. Настолько волшебно, как в мечте, как в сказке… И я тогда дико испугалась… испугалась силы своего чувства к тебе. Я и не подозревала, что могу так к тебе относиться… Я поняла, что просто не вывезу это. Понимаешь?
— Не совсем, — растерянно отозвался Павел.
— Идиот, ты был просто идеален той ночью! До меня дошло, что я всерьёз готова влюбиться в тебя. Я всегда до беспамятства тебя любила, но лишь как друга, а полюбить как мужчину… это неизбежно поставило бы крест на нашей дружбе. Я тогда испугалась, что лишусь единственного по-настоящему родного человека, который знает меня как никто. Дружба не равняется любви, и я жутко боялась тебя потерять. Да и сейчас боюсь… — докончила она чуть слышно.
— Ты иногда бываешь абсолютно невыносимой, — он легонько пихнул её в бок, чтобы сбить излишний пафос момента, — настолько, что хочется тебя убить. Но… мне не хватает тебя, если мы долго не видимся. Я тоже не хотел бы тебя терять.
 
— Правда? — Милкин голос странно дрогнул, она положила голову на плечо Павла. — Помнишь, я пообещала, что буду дружить с тобой всю свою жизнь?
— Помню.
— А что бы ты делал, если бы я умерла?
— Да ну тебя, — поморщился он с досадой. — Что ты глупости-то болтаешь.
Она помолчала некоторое время, а затем задумчиво продекламировала:
– “Утро. Выдох. Яркие брызги света. Нет меня, никогда не будет — ни здесь, ни где-то…”
И снова замолчала, не поясняя и не продолжая.
— Красиво, — сказал Павел. — Что это?
— Стихи.
— Слышу, что стихи. В смысле — чьи строки?
— Мои.
— Ты что, стихи пишешь? — поразился он. — Вот уж никогда бы не подумал.
— Ты многого обо мне не знаешь, Пашечка, — улыбнулась Мила.
— А почитай… почитай ещё что-нибудь, — нерешительно попросил он.
— И ты не будешь смеяться? — смутилась Мила.
— Ни за что.
Она несколько мгновений собиралась с мыслями или вспоминала, а затем негромко прочла:
— И я бы тебе сказала:
“Возьми меня в руки, пожалуйста, гладь меня, грей”,
Но я размыкаю губы — и всё сначала,
И боль моя только растёт, и я потерялась в ней,
И я бы просила тепла, но любого тепла мне мало.
— Ещё, — попросил он, когда она замолчала. Милкины щёки тронул румянец, она встряхнула головой и начала декламировать:
— Человек идёт.
Вокруг происходит ночь.
Самая длинная ночь в году.
Ветер шарф с него рвёт, словно силится уволочь,
человек скользит по снегу и льду.
Человек идёт. У него на плечах висят
сорок демонов прошлых жизней,
пройденных дней.
Они шепчут, что не отпустят, ещё вкусят
его тёплой крови и плоти, его костей.
Человек идёт.
Человек совершенно ничей,
но он знает, он даже верит в это почти —
после этой ночи — самой долгой из всех ночей —
день начнёт расти, непременно начнёт расти.
— Если честно, я не слишком разбираюсь в поэзии, — с удивлением сказал Павел, когда она вновь притихла, очевидно, с волнением ожидая его вердикта, — но по-моему — это очень красиво. У тебя определённо талант.
А Мила вдруг заплакала — громко, навзрыд, внезапно, словно кран включили. Рвануло сердце. Он остановился, развернул её лицом к себе, прижал к груди, крепко обнял, зажмурился…
 
‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ну что ты, дурында? — спросил он дрогнувшим голосом. — Чего ты ревёшь? Я тебя чем-то обидел? Или ещё кто-нибудь?