Хороший, плохой, неуловимый
Грекова спрыснула его ностальгию кислым скепсисом:
– Ленька – красавец, но жиголо. Тренирует богатых старух, которым надоели их лежащие на ИВЛ старики. Секс‐услуги входят в прайс. – Она сморщилась. – Юля просто любила его очень. Мазохистски находила прелесть в его нарциссизме. Позволяла приезжать изредка, чтобы пройтись по Москве с детьми и потом выкладывать фото в соцсетях, будто за разные дни. Отец года, че?
Гуров кивнул.
– Значит, конфликтов между ними не было? – уточнил он без особой надежды выудить у женщины хоть сколько‐нибудь ценную информацию.
– Очень зря, – категорично заявила его собеседница.
– А был тот, с кем Юлия не ладила? Кого опасалась? Из пациентов, может быть? Среди ее клиентов был сын дипломата с дурными наклонностями, сотрудник морга со странными фантазиями, мужчины с эдиповым комплексом… Она что‐то говорила о них?
– Нет. Но в своей работе Юля была готова ко всему. Разве что…
Она явно раздумывала, стоит ли говорить.
– Сейчас все важно, – сказал Гуров, и Жанна несмело продолжила:
– Она сказала, что готовится начать проект о серийном убийце, чтобы мягко подвести подписчиков к разгадке, кто он…
– Речь о каком‐то медийном лице?
Жанна покачала головой. Ее лицо стало задумчивым и прекрасным.
– Юля намекала на это. Однажды упомянула, что теперь много думает о прошлом. И что ошибка, совершенная ею тогда, стоила жизни многим. Но по‐другому быть не могло. Ведь у нее было мало опыта.
– Не знаете, где ваша подруга могла хранить материалы по этому проекту?
– Все, что она еще не прислала для публикации, должно быть у нее на компе, в облаке. И еще у нее было что‐то вроде тайника у Ленькиных родителей на даче. Она хранила там книги, старые журналы, записи давних консультаций. Даже конспекты университетских лекций. У нее был каллиграфический почерк. Рука не поднималась выбрасывать. И потом, – Жанна подавила печальный всхлип, – Юля всегда говорила: это память о ее научном руководителе. Он погиб за неделю до выпуска. Грабитель напал в лифте и запаниковал, когда кто‐то из жильцов подъезда нажал кнопку вызова, отчего кабина остановилась не на первом, а на шестом этаже.
«Интересно, сколько раз Юлия рассказывала эту историю, если номера этажей запомнила даже подруга?» – мельком подумал Гуров.
– Юля даже на вручение красных дипломов ректором не хотела идти, – продолжила Жанна, вздохнув. – Ее учитель был тихим, интеллигентным, одиноким профессором. Работа – дом, дом – работа. И вдруг найден с проломленной головой в центре города…
– Юлия училась в Саратове?
– Да. Выпустилась в две тысячи шестом году. Потом уехала в Москву. Она гордилась СГУ. – Голос Жанны дрогнул. – Однажды удивила какого‐то министерского сынка честным рассказом, где получила диплом. Он ответил, – Жанна заговорила гнусавым голосом, – «Приличные люди такое скрывают».
Гуров сдержанно улыбнулся:
– И какой был ответ?
– Юля сказала: «Приличных людей среди нас нет».
Это было немногое, что Гуров любил в работе. Возможность, пусть и после смерти, узнавать новых, необычных людей.
Ненадолго задумавшись, Жанна пожала плечами и нервно заправила за уши волосы. Ее лицо показалось Гурову очень бледным и почти покорным из‐за распахнутых, полных отчаяния глаз.
– Могу я вас попросить? – выдохнула она.
– Попробуйте.
– Когда убийцу Юли найдут, она всегда учила так формулировать события, сколько ему дадут?
– Зависит от того, какова была его цель, осознавал ли он последствия того, что сделал…
Грекова поджала губы.
– А могут быть другие последствия от… – она запнулась, – ветки, загнанной в женскую плоть? – Гуров промолчал. – Могу я попросить вас?
– Думаю, да.
– Доведите его на допросе до истерики. Или хотя бы застрелите при задержании.
– Хотя бы застрелите?
– За Юлечку, – она вдруг заплакала, – этого мало! Вот увидите!
– Я вам верю. Но обещать таких вещей не могу.
– Тогда позвольте мне наконец перейти к еде?
Она ткнула ломтик помидора в греческом салате с такой силой, что тарелка скрипнула.
– Простите. Мне уже пора. – Гуров шел к выходу с мыслью, что прекрасные женщины порой пугают силой, которая спрятана за их красотой.
* * *Гурову не понравилась дача Чешевых, к которой вела тропинка, засыпанная щебнем и отделенная рядком чахлых бархоток от грядок с баклажанами и болгарским перцем, за которыми темнел высокий сиреневый базилик. Обустроенные первый и второй этажи венчала крыша с крошечным чердаком. Здесь висели полки с книгами. И стоял очень маленький продавленный диван, покрытый вязаным пледом с северными оленями. Наволочки на подушках были сшиты из старых пижам и футболок. Псевдоантичная ваза с цыплячье-желтыми нарциссами была склеена пожелтевшим в трещине ПВА. На продавленном стуле ютился старенький кассетный магнитофон. В аккуратно зашкуренной и покрытой ореховым лаком тумбочке лежали стопки блокнотов, пожелтевших университетских лекций, мрачноватых, таинственных рисунков, созданных будто неумелой детской рукой. Очевидно, в благородном семействе Чешевых было не принято скоро расставаться с вещами. Здесь они переживали реинкарнацию за реинкарнацией. Полотенца становились сначала банными ковриками, потом «входной» тряпкой и, наконец, – тряпкой для мытья полов. Кувшины от фильтра доживали свой век садовыми лейками. Чайники, как в сказке Доминик Валенте «Ива Мосс и украденный вторник», превращались в цветочные горшки.
Здесь, глядя на негламурный советский огород из окна под крышей, Юлия Юнг готовилась к консультациям, переслушивая аудиозаписи давних сессий. Просматривала записи. Читала книги. Вела подробные дневники. И Гурову не потребовалась вся мощь профессиональной интуиции, чтобы заметить, что эти бумаги основательно просеяны. И понять, кто их так варварски перебрал.
– Лев Иванович! – послышался с веранды сладковатый голос хозяйки. – Вы чай пить будете?
«На ловца и зверь бежит», – усмехнулся Гуров, спускаясь по лестнице вдоль шатких перил.
* * *– Ленечка наш Юлю когда‐то любил, но инициатором отношений и свадьбы, конечно, не был, – тараторила бывшая свекровь Юлии Юнг Анна Федоровна, наливая Гурову крепкий чай, пахнущий чабрецом, эхинацеей, шалфеем и малиной. – Они здесь прожили пару лет, пока своей квартиры не было. Ну, и Юля привыкла работать на чердаке. Вы же видели: комнатка там убогая, маленькая. Но она как‐то пристроила свой магнитофончик, старый ноутбук, табуреточку. И потом продолжала приезжать, когда нужно было разобраться в сложном случае. Или просто привозила детей на природу, – ее пахнущая детским кремом для рук кисть гостеприимно указала на узбекское блюдо с поджаренным черным хлебом и горкой полупрозрачных кусочков огурцов и редиски, выращенных в просторной пристенной теплице, – а сама шла на чердак. Вы песочное печенье кушайте, кушайте. Я в тесто сухую лаванду кладу, а форму пуговиц рюмкой из сервиза придаю. Вырезаю кружочек водочной, – она кивнула на полный советского хрусталя сервант, – а потом намечаю бортик крышкой от пластиковой бутылки. Остается только дырки сделать соломинкой. Я их для детского сока на случай приезда внуков храню.
Она сложила руки на коленях и опустила голову, ожидая похвалы, как прилежная ученица, без запинки ответившая на вопрос учителя.
– А почему внуки после смерти матери не с родной бабушкой, а с чужим человеком живут? – Гуров надкусил печенье и сразу отложил. – Суховато, по‐моему.
– Ну, мы с мужем… – Улыбку стянуло с ее лица. Оно сразу стало настороженным, старушечьим и ханжеским. – Юля их так воспитывала, что нам с Ванечкой находиться с внуками было очень тяжело.
– Что вы имеете в виду?
– Ну… – Она нервно пододвинула к гостю абрикосовое варенье. – Вы берите. Это из прошлогодних запасов. Абрикосов много было. У нас персиковый сорт…
Суетливые слова застряли в ее горле, когда глаза встретились с почти безжалостным взглядом Гурова. Сыщик бессчетное количество раз видел таких людей. Они цеплялись за прошлые обиды, чтобы с чистой совестью бросить родных в беде в настоящем. Необходимость помогать, любить и заботиться вызывала у них неудобство. И единственное, о чем они думали сейчас, когда их внуки осиротели, – это о том, что нерадивая невестка, в одиночку растившая детей их ветреного сына, наконец перестала приезжать и сидеть у них на чердаке. Со смертью Юлии Юнг старики Чешевы наконец вздохнули среди своих абрикосовых деревьев спокойно и наслаждались едва наступившим летом, полезным салатом, пахнущим чесноком хлебом и свежезаваренным чаем на веранде. Когда чайник треснет, он просто станет еще одним горшком для желтых бегоний в длинном ряду на перилах. И жизнь опять потечет своим чередом.