Демон Жадности. Тетралогия (СИ)

– Го‑о‑о‑о‑ориии! – вырвалось из моей груди вместе с последним выдохом.
Выстрел прогремел как взрыв. Огненная сфера, раскаленная добела, вырвалась из ствола с таким грохотом, что у меня на мгновение заложило уши. Она оставила после себя дымный след, искрящийся золотыми частицами.
Пистолет в моих руках взорвался с оглушительным треском. Осколки впились в ладонь, но это было ничто по сравнению с тем, что происходило с пальцами.
  
Татуировки, вновь проступившие сквозь изменившийся цвет кожи, вспыхнули последним ослепительным светом – и исчезли вместе с плотью. Три моих пальца превратились в обугленные пеньки, от которых валил густой черный дым. Запах горелого мяса ударил в нос, заставив сжаться желудок, мозг обожгло болью.
Но это того стоило.
Фаербол размером с мою голову врезался матриарху прямо в грудь. На секунду показалось, что ничего не произошло – потом ее перья вспыхнули сразу по всему телу. Не просто задымились, а именно вспыхнули, как промасленная бумага. Огонь распространялся с пугающей скоростью, превращая ее в гигантский пылающий факел.
– АААААРГХ! 
Ее крик был настолько громким, что у меня из уха пошла пошла кровь. Она забилась в конвульсиях, бьющаяся в огненном аду птица. Перья сгорали с треском, обнажая кожу, которая тут же покрывалась волдырями.
Я отполз назад, чувствуя взрывы боли, когда опирался на обугленные руки. Боль пульсировала волнами, с каждой секундой становясь все невыносимее. Три пальца… черт возьми, три пальца! Но когда матриарх в безумной агонии врезалась в стену, я понял – это того стоило.
– Ну как тебе мой огонек, красотка? – прохрипел я, с трудом поднимаясь на ноги.
Она ответила только бешеным ревом. Гнездовой зал превратился в адский котел из перьев, крови и огня. Матриарх, объятая пламенем, металась по пещере, ее движения стали хаотичными, лишенными былой хищной грации. Каждый ее шаг теперь оставлял кровавые отпечатки на камнях – ее собственные лапы обгорели до мяса.
– А‑а‑арррхх! – ее рев больше походил на звук ломающегося металла, чем на птичий крик.
А затем произошло то, что я никак не мог ожидать. После того, как матриарх раздавила первое лицо, толпа обычных шиваро завизжала от гнева. Когда раздавила второе, некоторые из них начали влетать в пещеру вопреки воле хозяйки гнезда.
Первая шиваро бросилась на матриарха еще до того, как та раздавила третье яйцо. Меньшая птица, с перьями цвета ржавчины, впилась когтями в ее спину, но матриарх даже не заметила этого. Она продолжала кружить в безумном танце, ее массивный хвост снес полдюжины яиц одним ударом.
Желток смешался с кровью на каменном полу, образуя липкие лужицы.
Через секунду из всех щелей, из каждого темного угла хлынули шиваро. Их глаза блестели безумным гневом. Они атаковали без разбора – клювы раскрывались, когти цеплялись за обгоревшие бока матриарха. И она явно не собиралась просто это терпеть.
Матриарх взмыла вверх, несмотря на ожоги. Ее крылья, лишенные половины перьев, все еще могли поднять эту махину. На мгновение она зависла под потолком, как демон из старых легенд, окруженная дымом и искрами.
А затем рухнула в самую гущу, в приступе безумия от боли и ярости превратив пространство вокруг себя в кровавую мясорубку. Ее когти вспарывали брюха сородичам, клюв дробил черепа, хвост ломал позвоночники.
Молодая самка, уже смертельно раненая, все равно сделала последний прыжок – и вонзила клюв в глаз матриарха. Та взревела и, схватив обидчицу лапой, разорвала пополам. Кишки шлепнулись на камни, но другие шиваро уже карабкались по ее спине.
Кровь стекала по моим рукам, капая на пол тоннеля. Я выполз в один из боковых коридоров, продолжая наблюдать за бойней из‑за поворота. Занятые сражением с новой детоубийцей, шиваро обо мне напрочь забыли.
Пол пещеры превратился в липкий ковер из перьев, внутренностей и разбитых яиц. Матриарх убивала своих недавних подчиненных десятками, но даже она не могла сладить с непрекращающимися волнами тварей.
Я четко увидел момент, когда все переломилось.
Ее движения стали медленнее. Удары – менее точными. Огромная грудь вздымалась чаще, пытаясь загнать в легкие воздух, отравленный дымом.
Шиваро почуяли слабину.
Они набросились, как голодные псы на раненого зверя. Десятки клювов впились в шею, сотни когтей рвали обожженные бедра. Матриарх закачалась, пытаясь стряхнуть их – но ее крылья, изодранные в клочья, уже не могли поднять эту махину.
– А‑а‑аргх! – последний крик вырвался из ее глотки, когда она рухнула на бок, подмяв под себя трех нападавших.
Тогда началось самое страшное.
Шиваро покрыли ее полностью, как муравьи покрывают падаль. Они клевали глаза, рвали еще теплое мясо, выклевывали внутренности. Кровь фонтанировала, окрашивая перья победителей в багряные тона.
Одна из птиц вытянула из грудной клетки матриарха что‑то дымящееся и тут же проглотила.
Я прижался к влажной каменной стене, чувствуя, как капли конденсата стекают по моей шее, смешиваясь с потом и кровью. Обожженные пальцы пульсировали тупой болью, но я заставил себя не шевелиться.
В гнездовом зале воцарилась странная, почти ритуальная тишина. Шиваро, еще минуту назад безумные от ярости, теперь двигались с поразительной организованностью. Их перья, покрытые копотью и кровью, топорщились, но движения были точными, выверенными.
Часть пернатых с обгоревшими крыльями встали над тлеющими участками пола. Их мощные крылья взметались в унисон, создавая искусственный ветер, задувающий пламя.
Каждый взмах поднимал тучи пепла, который кружился в воздухе, оседая на их израненные спины. Один из них, с перебитой лапой, хромал, но продолжал работу – его перья на брюхе были вырваны клоками, обнажая покрытую волдырями кожу.
– Тсссс‑кккк, – шипела самка с обожженным боком, осторожно перекатывая уцелевшее яйцо в безопасный угол. Ее движения были почти нежными, клюв лишь слегка касался пятнистой скорлупы. Другая птица, поменьше, помогала ей, подталкивая яйцо крылом.
Им теперь было совершенно не до меня и я не собирался им о себе напоминать.
Я медленно отполз глубже в тоннель. Найдя место, где потолок выглядел тоньше, я достал саблю, сжал ее менее пострадавшей левой рукой и резанул по веткам раз, другой, третий, каждый раз вкладывая в артефакт немного маны.
– Вот так… еще немного… – я стиснул зубы, чувствуя, как дрожь бессилия пробегает по рукам.
Потребовалось несколько минут тихой, изматывающей работы. Наконец, в потолке появился проем, через который я смог выбраться. Втянул в себя воздух – свежий, без привкуса гари и крови, с легким оттенком чего‑то цветочного, возможно, растущих где‑то поблизости горных трав.
Выбравшись наверх, я сразу же прижался к неровностям дерева. Переполз вперед, чтобы сквозь отверстия в потолке гнезда видеть происходящее в главном зале.
Внизу шиваро продолжали свой странный ритуал. Они обступили тело матриарха плотным кругом. Некоторые лизали ее раны, другие – выщипывали уцелевшие перья, аккуратно складывая их в кучу.
Я прикрыл глаза, чувствуя, как золотой узор на груди потихоньку теплеет. Мана возвращалась – капля за каплей, медленно наполняя истощенное тело. Это ощущение было похоже на тепло чая, разливающееся по жилам, но сейчас его едва хватало, чтобы унять дрожь в руках.
Одна из шиваро внизу – молодая самка с поврежденным крылом – внезапно подняла голову. Ее черные глаза метнулись в сторону тоннеля, откуда я только что выбрался. Я замер, чувствуя, как капля пота скатывается по виску.
– Кккккрр? – ее голос был похож на скрип несмазанных петель.
  
Но ее внимание тут же переключилось на сородича, несущего очередное уцелевшее яйцо. Они столкнулись клювами в короткой перепалке, затем разошлись, каждая к своему делу.
Тени от торчащих из гнезда верхушек сосен становились длиннее, дело шло к вечеру. Я прикрыл глаза, сосредоточившись на слабом тепле восстанавливающейся маны. Где‑то в глубине сознания уже строились планы, но сейчас важно было только одно – терпение.