Ахматова и Цветаева

  
Николай Гумилев – Анне Ахматовой
 
Дорогая моя Аничка, я уже в настоящей армии, но мы пока не сражаемся, и когда начнем, неизвестно. Все-то приходится ждать, теперь, однако, уже с винтовкой в руках и отпущенной шашкой. И я начинаю чувствовать, что я подходящий муж для женщины, которая «собирала французские пули, как мы собирали грибы и чернику». Эта цитата заставляет меня напомнить тебе о твоем обещании быстро дописать твою поэму и придать ее мне. Право, я по ней скучаю. Я написал стишок, посылаю его тебе, хочешь продай, хочешь читай кому-нибудь. Я здесь утерял критические способности и не знаю, хорош он или плох.
  
Пиши мне в 1-ю действ. армию, в мой полк, эскадрон Ее Величества. Письма, оказывается, доходят очень и очень аккуратно.
Я все здоровею и здоровею: все время на свежем воздухе (а погода прекрасная, тепло), скачу верхом, а по ночам сплю как убитый.
Раненых привозят не мало, и раны все какие-то странные: ранят не в грудь, не в голову, как описывают в романах, а в лицо, в руки, в ноги. Под одним нашим уланом пуля пробила седло как раз в тот миг, когда он приподнимался на рыси; секунда до или после, и его бы ранило.
Сейчас случайно мы стоим в таком месте, откуда легко писать. Но скоро, должно быть, начнем переходить, и тогда писать будет труднее. Но вам совершенно не надо беспокоиться, если обо мне не будет известий. Трое вольноопределяющихся знают твой адрес и, если со мной что-нибудь случится, напишут тебе немедленно. Так что отсутствие писем будет обозначать только то, что я в походе, здоров, но негде и некогда писать. Конечно, когда будет возможно, я писать буду.
Целую тебя, моя дорогая Аничка, а также маму, Леву и всех. Напишите Коле маленькому, что после первого боя я ему напишу.
 
 Твой Коля. 
 
 Около 10 октября 1914, Россиены 
 
  
1915–1916
 
Я написала его в 1915 году, весной, когда Н. С. лежал в лазарете. Я шла к нему и на Троицком мосту придумала его. И сразу же в лазарете прочитала его Н.С. Яне хотела его печатать, говорила – отрывок, а Н.С. посоветовал именно так напечатать.
 
 
Колыбельная
 
 
 
Далеко в лесу огромном,
 
Возле синих рек,
 
Жил с детьми в избушке темной
 
Бедный дровосек.
 
 
 
Младший сын был ростом с пальчик,
 
Как тебя унять,
 
Спи, мой тихий, спи, мой мальчик,
 
Я дурная мать.
 
 
 
Долетают редко вести
 
К нашему крыльцу,
 
Подарили белый крестик
 
Твоему отцу.
 
Было горе, будет горе,
 
Горю нет конца,
 
Да хранит святой Егорий
 
Твоего отца.
 
 
 1915 
 
* * *
 
 
Думали: нищие мы, нету у нас ничего,
 
А как стали одно за другим терять,
 
Так, что сделался каждый день
 
Поминальным днем, —
 
Начали песни слагать
 
О великой щедрости Божьей
 
Да о нашем бывшем богатстве.
 
 
Той же весной врачи обнаружили у Анны Андреевны очаг туберкулеза в легких и запретили подходить к сыну.
* * *
 
 
Буду тихо на погосте
 
Под доской дубовой спать,
 
Будешь, милый, к маме в гости
 
В воскресенье прибегать —
 
Через речку и по горке,
 
Так что взрослым не догнать,
 
Издалека, мальчик зоркий,
 
Будешь крест мой узнавать.
 
Знаю, милый, можешь мало
 
Обо мне припоминать:
 
Не бранила, не ласкала,
 
Не водила причащать.
 
 
Осенью она лечилась в Финляндии. Болезнь отступила.
  
Николай Гумилев – Анне Ахматовой
 
Дорогая Аничка, пишу тебе и не знаю, в Слепневе ли ты или уже уехала. Когда поедешь, пиши мне с дороги, мне очень интересно, где ты и что делаешь.
Мы все воюем, хотя теперь и не так ожесточенно. За 6-е и 7-е наша дивизия потеряла до 300 человек при 8 офицерах, и нас перевели верст за пятнадцать в сторону. Здесь тоже беспрерывные бои, но много пехоты и мы то в резерве у нее, то занимаем полевые караулы и т. д.
Здесь каждый день берут по нескольку сот пленных, все германцев, а уж убивают без счету, здесь отличная артиллерия и много снарядов. Солдаты озверели и дерутся прекрасно.
По временам к нам попадают газеты, все больше «Киевская Мысль», и не очень поздняя, сегодня, например, от 14-го.
Погода у нас неприятная: дни жаркие, ночи холодные, по временам проливные дожди. Да и работы много – вот уж 16 дней ни одной ночи не спали полностью, все урывками. Но, конечно, несравнимо с зимой.
Я все читаю Илиаду: удивительно подходящее чтенье. У ахеян тоже были и окопы и загражденья и разведка. А некоторые описанья, сравненья и замечанья сделали бы честь любому модернисту. Нет, не прав был Анненский, говоря, что Гомер как поэт умер.
Помнишь, Аничка, ты была у жены полковника Маслова, его только что сделали флигель-адъютантом.
Целую тебя, моя Аня, целуй маму, Леву и всех: погладь Молли.
 
 Твой всегда Коля. 
 
Курры и гуси!
 
 16 июля 1915. Лушков 
 
* * *
 
 
Тот август, как желтое пламя,
 
Пробившееся сквозь дым,
 
Тот август поднялся над нами,
 
Как огненный серафим.
 
 
 
И в город печали и гнева
 
Из тихой Корельской земли
 
Мы двое – воин и дева —
 
Студеным утром вошли.
 
 
 
Что сталось с нашей столицей,
 
Кто солнце на землю низвел?
 
Казался летящей птицей
 
На штандарте черный орел.
 
 
 
На дикий лагерь похожим
 
Стал город пышных смотров,
 
Слепило глаза прохожим
 
Сверканье пик и штыков.
 
 
 
И серые пушки гремели
 
На Троицком гулком мосту,
 
А липы еще зеленели
 
В таинственном Летнем саду.
 
 
 
И брат мне сказал: «Настали
 
Для меня великие дни.
 
Теперь ты наши печали
 
И радость одна храни».
 
 
 
Как будто ключи оставил
 
Хозяйке усадьбы своей,
 
А ветер восточный славил
 
Ковыли приволжских степей.
 
 
 1915 
 
  
Николай Гумилев – Анне Ахматовой
   
Дорогая Аничка, сейчас получил твое и мамино письмо от 16-го, спасибо, что вы мне так часто пишете. Письма идут, оказывается, десять дней. На твоем письме есть штемпель «просм. военной цензурой».