Ахматова и Цветаева

  
Лидия Чуковская «Записки об Анне Ахматовой»
 
«21 октября 41. Анна Андреевна расспрашивает меня о Цветаевой.
Я прочла ей то, что записала 4.IX, сразу после известия о самоубийстве.
Сегодня мы шли с Анной Андреевной вдоль Камы, я переводила ее по жердочке через ту самую лужу-океан, через которую немногим более пятидесяти дней назад помогала пройти Марине Ивановне…
  
– Странно очень, – сказала я, – та же река, и лужа, и досточка та же. Два месяца тому назад на этом самом месте, через эту самую лужу я переводила Марину Ивановну. И говорили мы о вас. А теперь ее нету и говорим мы с вами о ней. На том же месте!
Анна Андреевна ничего не ответила, только поглядела на меня со вниманием.
Но я не пересказала ей наш тогдашний разговор…
(Я высказала Марине Ивановне свою радость: А. А. не здесь, не в Чистополе, не в этой, утопающей в грязи, отторгнутой от мира, чужой полутатарской деревне. “Здесь она непременно погибла бы… Здешний быт убил бы ее… Она ведь ничего не может”.
“А вы думаете, я – могу?” – резко перебила меня Марина Ивановна)».
  
Булгаков
 
Анна Андреевна многие годы была дружна и с Михаилом Афанасьевичем, и с Еленой Сергеевной. Они познакомились летом 1933 года. Во время войны Е. С. Булгакова, так же как и Ахматова, была эвакуирована в Ташкент, но жили они в разных общежитиях. Впоследствии, после отъезда Булгаковой из Ташкента (летом 1943 года), Ахматова переселилась в ее бывшую комнату.
 
 
Памяти М.А. Булгакова
 
 
 
Вот это я тебе, взамен могильных роз,
 
Взамен кадильного куренья;
 
Ты так сурово жил и до конца донес
 
Великолепное презренье.
 
Ты пил вино, ты, как никто, шутил
 
И в душных стенах задыхался,
 
И гостью страшную ты сам к себе впустил
 
И с ней наедине остался.
 
И нет тебя, и всё вокруг молчит
 
О скорбной и высокой жизни,
 
Лишь голос мой, как флейта, прозвучит
 
И на твоей безмолвной тризне.
 
О, кто подумать мог, что полоумной мне,
 
Мне, плакальщице дней не бывших,
 
Мне, тлеющей на медленном огне,
 
Всех потерявшей, всё забывшей, —
 
Придется поминать того, кто, полный сил,
 
И светлых замыслов, и воли,
 
Как будто бы вчера со мною говорил,
 
Скрывая дрожь предсмертной боли.
 
 
 Март 1940, Фонтанный дом 
 
 
 
Хозяйка
 
 
 
Е. С. Булгаковой
 
 
 
В этой горнице колдунья
 
До меня жила одна:
 
Тень ее еще видна
 
Накануне новолунья,
 
Тень ее еще стоит
 
У высокого порога,
 
И уклончиво и строго
 
На меня она глядит.
 
Я сама не из таких,
 
Кто чужим подвластен чарам,
 
Я сама… Но, впрочем, даром
 
Тайн не выдаю своих.
 
 
 5 августа 1943, Ташкент 
 
  
Лидия Чуковская «Записки об Анне Ахматовой»
 
«Заговорили о Булгакове.
– «У него, конечно, были совсем другие корни, чем, скажем, у Пастернака, или меня, или Осипа Эмильевича, – сказала NN. – Данте, например, он не знал, потому что не понимал по-итальянски, а переводы очень плохи… Но в своей области он человек первоклассный».
 
 
Про стихи Нарбута
 
 
 
Н. Х<арджиеву>
 
 
 
Это – выжимки бессонниц,
 
Это – свеч кривых нагар,
 
Это – сотен белых звонниц
 
Первый утренний удар…
 
Это – теплый подоконник
 
Под черниговской луной,
 
Это – пчелы, это – донник,
 
Это – пыль, и мрак, и зной.
 
 
 Апрель 1940, Москва 
 
Стихи о стихах Нарбута – продолжение мысленного общения с «мертвым мужем». Это именно он, Гумилев, в одном из писем 1914 года настоятельно советовал жене обратить внимание на Нарбута. Однако получилось так, что с творчеством поэта, рекомендованного ей Николаем Степановичем, Анна Андреевна всерьез познакомилась только в 1940-м, после гибели (Нарбут расстрелян в 1938-м), и вновь поразилась верному и независимому вкусу Гумилева. А кроме того, и Нарбут, и его стихи возвращали Ахматову в киевскую юность, где были и донник, и черниговская луна: село Никольская слободка, в котором Анна и Николай венчались в апреле 1910-го, хотя и стояло неподалеку от Киева, относилось уже к Черниговской губернии. И думается, не случайно посвященные Нарбуту стихи датированы апрелем.
* * *
 
 
Когда человек умирает,
 
Изменяются его портреты.
 
По-другому глаза глядят, и губы
 
Улыбаются другой улыбкой.
 
Я заметила это, вернувшись
 
С похорон одного поэта.
 
И с тех пор проверяла часто,
 
И моя догадка подтвердилась.
 
 
 1940, Ленинград 
 
В трудные годы Анна Ахматова не могла выступать на публике, и даже в дружеских компаниях держалась отчужденно. Ее внутреннее состояние очень точно передает четверостишие:
 
 
И вовсе я не пророчица.
 
Жизнь светла, как горный ручей,
 
А просто мне петь не хочется
 
Под звон тюремных ключей.
 
 
Именно такой запомнил ее писатель В. Я. Виленкин, в ту пору (1938 г.) работавший литературным секретарем В.И. Качалова (и Качалов, и Виленкин, как и многие актеры MXATа, были почитателями поэзии Ахматовой).
  
В. Я. Виленкин. «В сто первом зеркале»
 
«Ахматова вошла в столовую, и мы встали ей навстречу. Первое, что запомнилось, это ощущение легкости маленькой узкой руки, протянутой явно не для пожатия, но при этом удивительно просто, совсем не по-дамски. Сначала мне померещилось, что она в чем-то очень нарядном, но то, что я было принял за оригинальное выходное платье, оказалось черным шелковым халатом с какими-то вышитыми драконами, и притом очень стареньким – шелк кое-где уже заметно посекся и пополз.
Анну Андреевну усадили во главе стола, и начался обед, роскошный, с деликатесами и сюрпризами, очевидно, тщательно продуманный во всех деталях. Одна только сервировка чего стоила! Для закусок – тарелки из киевского стариннейшего фаянса, суп разливали не то в “старый севр”, не то в “старый сакс”. В этом своем странноватом халате Анна Андреевна, по-видимому, чувствовала себя среди нас, парадно-визитных, как в самом элегантном туалете. Больше того, что-то царственное, как бы поверх нас существующее и в то же время лишенное малейшего высокомерия сквозило в каждом ее жесте, в каждом повороте головы… Мы все смотрели на нее в ожидании и надежде, не решаясь ее просить читать, но она тут же сказала сама, как-то полувопросом: “Ну что же, теперь я почитаю?”