Ахматова и Цветаева

 
 
* * *
 
 
 
<Николаю Гумилеву>
 
 
 
Всем обещаньям вопреки
 
И перстень сняв с моей руки,
 
Забыл меня на дне…
 
Ничем не мог ты мне помочь.
 
Зачем же снова в эту ночь
 
Свой дух прислал ко мне?
 
Он строен был, и юн, и рыж,
 
Он женщиною был,
 
Шептал про Рим, манил в Париж,
 
Как плакальщица выл…
 
Он больше без меня не мог:
 
Пускай позор, пускай острог…
 
Я без него могла —
 
Смотреть, как пьет из лужи дрозд
 
И как гостей через погост
 
Зовут колокола.
 
 
 1961 
 
В начале 60-х, когда полуоткрылись границы и контакты с деятелями белой эмиграции перестали квалифицироваться как государственная измена, Анна Андреевна, перебирая мужнины слова, видимо, пыталась представить, как бы сложилась судьба ее семьи, если бы, допустим, Гумилев не вернулся в Россию в 1918-м, а устроил так, чтобы и она, и Лёвушка все-таки уехали из России. Это в 1917-м Анна Ахматова могла, ничуть не кривя душой, сказать:
  
 
 
Мне голос был. Он звал утешно
 
Он говорил: «Иди сюда,
 
Оставь свой край глухой и грешный.
 
Оставь Россию навсегда…»
 
Но равнодушно и спокойно
 
Руками я замкнула слух,
 
Чтоб этой речью недостойной
 
Не осквернился скорбный дух.
 
 
В 1961-м она уже не могла позволить себе думать столь категорично.
И в самом деле – представим себе, как могла бы сложиться судьба и Гумилева-отца, и Гумилева-сына, да и самой Анны Андреевны, если бы Николай Степанович выполнил обещание, данное жене в мае 1917 года, когда вопрос о выезде в Париж семьи офицера экспедиционного корпуса еще не стоял так, как после октябрьского переворота.
Гумилев был твердо убежден, что умрет в 53 года, то есть в 1939-м или в самом начале 1940-го. Оставшись во Франции, в самом деле мог бы погибнуть именно так, как хотел: защищая твердыни европейской культуры от нацистского варварства: 1 сентября 1939 года Франция и Великобритания объявили войну Германии. Но до этого он, во-первых, из поэта великих, но до конца не реализованных возможностей стал бы великим русским поэтом (Ахматова была убеждена, что Николаю Степановичу не хватило для этого нескольких, совсем немногих, лет жизни). Во-вторых, именно Гумилев при его феноменальных организаторских способностях и столь же невероятной общительности сумел бы так поставить издательское и вообще литературное дело русского эмигрантского зарубежья, что оно не замкнулось бы на проблемах русской диаспоры, самолюбиво и провинциально отгородившись от культурной жизни Европы. А в скольких экспедициях – географических, этнографических и т. д. и т. п. он мог бы принять самое деятельное участие! Сколько открытий могла бы принести его способность искать нестандартные идеи и решения! И Гумилев-младший не в шестьдесят, а в тридцать лет доказал бы миру и граду, что он блестящий историк. Если бы не пятнадцать лет каторги и десятилетия изгойства…
 
 
Через 23 года
 
 
 
Я гашу те заветные свечи.
 
Мой окончен волшебный вечер, —
 
Палачи, самозванцы, предтечи,
 
И, увы, прокурорские речи,
 
Все уходят – мне снишься Ты!
 
Доплясавший свое пред Ковчегом,
 
За дождем, за ветром, за снегом
 
Тень твоя над бессмертным брегом.
 
Голос твой из недр темноты.
 
И по имени! Как неустанно
 
Вслух зовешь меня снова… «Анна!»
 
Говоришь мне, как прежде, – «Ты».
 
 
 13 мая 1963. 
 
 Днем, Комарово 
 
В 1962 году Анна Андреевна закончила «Поэму без героя», которую писала двадцать два года.
 
 
Послесловие
 
 
 
Все в порядке: лежит поэма
 
И, как свойственно ей, молчит.
 
Ну, а вдруг как вырвется тема,
 
Кулаком в окно застучит, —
 
И откликнется издалека
 
На призыв этот страшный звук —
 
Клокотание, стон и клекот
 
И виденье скрещенных рук?..
 
 
Определить, когда она начала звучать во мне, невозможно. То ли это случилось, когда я стояла с моим спутником на Невском (после генеральной репетиции «Маскарада» 25 февраля 1917 г.), а конница лавой неслась по мостовой, то ли когда я стояла уже без моего спутника на Литейном мосту, в то время, когда его неожиданно развели среди бела дня (случай беспрецедентный), чтобы пропустить к Смольному миноносцы для поддержки большевиков (25 октября 1917 г.). Как знать?!
…Я сразу услышала и увидела ее всю – какая она сейчас (кроме войны, разумеется), но понадобилось [почти] двадцать лет, чтобы из первого наброска выросла вся поэма.
На месяцы, на годы она закрывалась герметически, я забывала ее, я не любила ее, я внутренне боролась с ней. Работа над ней (когда она подпускала меня к себе) напоминала проявление пластинки. Там уже все были. Демон всегда был Блоком, Верстовой Столб – [чем-то вроде молодого Маяковского] Поэтом вообще, Поэтом с большой буквы и т. д. Характеры развивались, менялись, жизнь приводила новые действующие лица. Кто-то уходил. Борьба с читателем продолжалась все время. Помощь читателя (особенно в Ташкенте) тоже. Там мне казалось, что мы пишем ее все вместе. Иногда она вся устремлялась в балет (два раза), и тогда ее нельзя было ничем удержать. И мне казалось, что она там и останется навсегда. Я писала некое подобие балетного либретто, но потом она возвращалась, и все шло по-старому.
 
 
Надпись на поэме «Триптих»
 
 
 
И ты ко мне вернулась знаменитой,
 
Темно-зеленой веточкой повитой,
 
Изящна, равнодушна и горда…
 
Я не такой тебя когда-то знала,
 
И я не для того тебя спасала
 
Из месива кровавого тогда.
 
Не буду я делить с тобой удачу,
 
Я не ликую над тобой, а плачу,
 
И ты прекрасно знаешь почему.
 
И ночь идет, и сил осталось мало.
 
Спаси ж меня, как я тебя спасала,
 
И не пускай в клокочущую тьму.
 
 
 6 января 1944. Ташкент 
 
  
Лидия Чуковская «Записки об Анне Ахматовой»
 
Первым был создан кусок “Ты в Россию пришла ниоткуда”, оканчивавшийся такой строкой: “И томился дежурный Пьеро”. Далее порядка я не помню. Помню, что как-то раз Анна Андреевна прочитала “Поэму” у меня дома – Александре Иосифовне, Тамаре Григорьевне и мне.
  
Тамара Григорьевна сказала:
– Когда слушаешь эту вещь, такое чувство, словно вы поднялись на высокую башню и с высоты поглядели назад…
Эти слова впоследствии вызвали к жизни строки во “Вступлении” к “Поэме”:
 
 
Из года сорокового,
 
Как с башни, на все гляжу…