Ахматова и Цветаева

Я воздержусь от этого.
Никаких третьих, седьмых и двадцать девятых смыслов поэма не содержит.
Ни изменять ее, ни объяснять я не буду.
«Еже писахъ – писахъ».
 
 Ноябрь 1944, Ленинград 
 
При жизни Анне Андреевне так и не удалось опубликовать «Поэму» целиком (самый полный из ее стихотворных сборников – «Бег времени», изданный в1965 году, – включал лишь первую часть). Зато за границей «Поэма без героя» издавалась не один раз, правда, с пропусками, перестановками и ошибками.
    
Лидия Чуковская «Записки об Анне Ахматовой»
 
«Утром Анна Андреевна мне позвонила. Вечером я у нее. Анна Андреевна улыбается лукаво:
– Вы ничего про меня не слыхали?
– Нет, а что?
Оказалось: в сборнике, выпущенном в Нью-Йорке по случаю семидесятилетия Бориса Леонидовича, напечатана “Поэма без героя”. От испуга я едва понимала смысл произносимых Анной Андреевной слов. За гра-ни-цей на-пе-ча-та-на “Поэма без героя”! Значит, опять все как с “Живаго”: газеты, собрания, лужи, моря, океаны клеветы, а мы? мы молчим, то есть предательствуем. Правда, там, оказывается, сверху поставлено: “Публикуется без ведома и разрешения автора”, – это, быть может, и спасет. И тогда, кто знает, не пугаться надо, а радоваться?
 
 
А теперь бы домой скорее
 
Камероновой галереей —
 
 
это я увижу напечатанным не на машинке, а типографским шрифтом!
Анна Андреевна встревожена, но как-то не слишком. По-видимому, надеется, что повторения истории с “Живаго” не будет. Время сейчас особенное, вперед не угадаешь. Хоть на ромашке гадай, хоть на кофейной гуще.
Анна Андреевна продолжала насмешничать.
– Вот вам и капитализм, и уважение к частной собственности! Кража самая настоящая! Я подам на них в суд или обращусь в Охрану авторских прав. Или напишу оскорбительное письмо Эйзенхауэру.
И повторения истории “Доктора Живаго” действительно не произошло.
Самая большая тайна Ахматовой – “Реквием” – до сих пор оставалась под спудом: текст крамольной поэмы не существовал на бумаге, он хранился в памяти нескольких друзей (А.А. сказала однажды: “Реквием” знали наизусть 11 человек, и никто меня не предал). Но времена менялись, и в 1962-м Анна Андреевна решилась выпустить стихи на волю».
  
Лидия Чуковская «Записки об Анне Ахматовой»
 
«На днях Анна Андреевна учинила ревизию: проверила наличность в кассе.
Она давно уже собиралась уйти со мною куда-нибудь из-под потолка и проверить, все ли я помню. По ее внезапному вызову я к ней явилась, и мы отправились в ближайший сквер. Почти все скамейки в этот час рабочего дня пусты, мы сели подальше от двух теток, пасущих детей, от пенсионера, читающего газету, подальше от улицы. Тепло, солнечно, сыро. Воздух еще весенний, свежий, еще не испачканный запахом пыли, жары, бензина, асфальта.
…Анна Андреевна сидела рядом в зимнем, уже не по погоде, шерстяном грубом платке, в тяжелом пальто. Солнце сгущало темноту под запавшими глазами, подчеркивало морщины на лбу, углубляло их вокруг рта.
Она слушала, а я читала вслух стихи, которые столько раз твердила про себя. Она развязала узел платка, распахнула пальто. Вслушивалась в мой голос, всматриваясь в деревья и машины. Молчала.
Я прочла все до единого. Я спросила, собирается ли она теперь записать их. “Не знаю”, – ответила она, из чего я поняла, что и я пока еще не вправе записывать. “Кроме вас, их должны помнить еще семеро”».
 
 27 мая 1962 
 
Событие: целиком переписан “Реквием”, переписан в нескольких экземплярах на машинке! Итак, чудо закреплено, “Реквием” не пропадет, даже если враз помрут те семь или одиннадцать человек, которые, как и я, обязаны знать его наизусть. Я с благоговением взяла в руки перепечатанные Никой страницы. Теперь уже не надо, не надо, не надо жечь эти слова над пепельницей, теперь, выпущенные на свободу, они сами будут “жечь сердца людей”.
Новость для меня. Эпиграф:
 
 
Нет, и не под чуждым небосводом,
 
И не под защитой чуждых крыл, —
 
Я была тогда с моим народом
 
Там, где мой народ, к несчастью, был.
 
 
Анна Андреевна спросила меня, как по-моему, стоит ли включить в “Реквием” другие стихотворения тридцатых годов, например, “Немного географии”, “И вот, наперекор тому”. Я твердо ответила “нет”, хотя и сама толком не могла бы объяснить, почему. Нет, могла бы. Наверное потому, что эти, с такою силой обобщающие время и события стихи имеют менее власти над сердцем, чем стихи “Реквиема”, чисто лирические, как бы камерные, как бы личные; рыдание одной матери над единственным, отнятым у нее и распинаемым сыном».
 
 9 декабря 1962 
 
 
 
Посвящение
 
 
 
Перед этим горем гнутся горы,
 
Не течет великая река,
 
Но крепки тюремные затворы,
 
А за ними «каторжные норы»
 
И смертельная тоска.
 
Для кого-то веет ветер свежий,
 
Для кого-то нежится закат —
 
Мы не знаем, мы повсюду те же,
 
Слышим лишь ключей постылый скрежет
 
Да шаги тяжелые солдат.
 
Подымались как к обедне ранней,
 
По столице одичалой шли,
 
Там встречались, мертвых бездыханней,
 
Солнце ниже, и Нева туманней,
 
А надежда все поет вдали.
 
Приговор… И сразу слезы хлынут,
 
Ото всех уже отделена,
 
Словно с болью жизнь из сердца вынут,
 
Словно грубо навзничь опрокинут,
 
Но идет… Шатается… Одна.
 
Где теперь невольные подруги
 
Двух моих осатанелых лет?
 
Что им чудится в сибирской вьюге,
 
Что мерещится им в лунном круге?
 
Им я шлю прощальный мой привет.
 
 
 Март 1940 
 
О том, чтобы опубликовать его в советской печати, речи не шло. Но «Реквием», перепечатанный на машинке, многократно переписанный от руки, быстро обрел тайную славу.
  
Лидия Чуковская «Записки об Анне Ахматовой»
 
«Заговорили о “Реквиеме”. Я рассказала о бесконечных хвалах, которые слышу отовсюду – теперь, когда он, наконец, пошел по рукам.
– Да, я и не ожидала такого успеха. Плачут бесперебойно, – подтвердила Анна Андреевна. – Они, – она показала глазами на потолок, – не знали, кого надо было непременно убить. Меня. А они не убили вовремя, только мучили по-всякому».
  
Реквием. Вместо предисловия
 
В страшные годы ежовщины я провела семнадцать месяцев в тюремных очередях в Ленинграде. Как-то раз кто-то «опознал» меня. Тогда стоящая за мной женщина с голубыми губами, которая, конечно, никогда в жизни не слыхала моего имени, очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шепотом):
  
– А это вы можете описать?
И я сказала:
– Могу.
Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом.
 
 1 апреля 1957, Ленинград 
 
В Европе, конечно, и «Реквием» отпечатали «без ведома и согласия». Анна Андреевна снова опасалась судьбы Пастернака, но и на этот раз мирового скандала не произошло.