Люди без внутреннего сияния (СИ)

— Может, тогда выберем побольше? — спросила она и протянула мне коричневую брызгалку размером с половину моей руки.
— Давайте вот эту, — сказала я и взяла самую маленькую.
— Пока-пока, — сказала продавщица, когда я расплатилась.
— Пока-пока, — сказала я.
Я спросила у мамы, хочет ли она есть. «Нет, дорогая», — тихо сказала она. Может, чувствовала удовлетворение от того, что ее организм больше не получал ни единой калории. Она всю жизнь их считала, и у нее никогда не получалось съесть меньше тысячи, кроме тех дней, когда у нее был грипп, или во время разгрузочных соковых диет. Она расстроилась из-за того, что не похудела во время химиотерапии.
  
«Хочешь, я тебе почитаю?» — спросила я и взяла последнюю книгу, которую она начала. Она остановилась на двенадцатой главе. Главный герой как раз выпил все вино в доме и стал искать еще. В отчаянии он проверил все свои тайники и стоял перед кухонным шкафчиком, когда его вдруг накрыло жуткой волной жалости к себе. Его мать умерла, и никто на свете его не любил. Кроме его девушки, это, конечно, было утешением. Но вполне могло оказаться, что у нее был тайный любовник, с которым она встречалась, когда говорила, что идет на лекции. Ему хотелось посмотреть на этого парня. Ему хватило бы даже измятой паспортной фотографии. «Эти мысли преисполнили Трегера жадным, в своей невоздержанности почти вопиющим сумасшествием», — было написано в книге. Его звали Трегер. А его подругу звали Белкой. Моей маме нравились такие имена. Трегер подумал, что этому любовнику, возможно, когда-нибудь надоест его девушка. «Он принесет Белке много печали, просто так, из спортивного интереса, — думал Трегер. — Этой грязной шлюхе, которая дает во все дырки». Я быстро глянула на мою маму, но она еще слушала. В кухонном шкафчике за бутылкой салатного масла Трегер обнаружил бутылку красного вина. Вероятно, Белка купила ее и спрятала от него там. Он задумался, хватится ли она ее. «Да ладно, мне ведь тоже иногда что-нибудь можно? — задумался Трегер. — Что у меня, собственно, есть? У меня же ничего нет, совсем ничего. И это факт».
Когда моя мама заснула, я тихо вышла на кухню, где Сис листала журнал. «Займись чем-нибудь, отвлекись, — сказала она. — Я за ней послежу».
Мой отец дремал после бессонной ночи. Я пошла к себе в комнату и позвонила подружке, которая рассказала, что в школьном театральном кружке будут ставить «Ромео и Джульетту» и ей дали роль Джульетты. Она спросила, сможет ли моя мама что-то ей посоветовать. «Самое главное — спокойно дышать животом, — сказала я. — Так она всегда говорила мне. И чувствовать свою величину. Как будто у тебя не просто большое тело, но и очень много энергии». Моя подружка старалась не смеяться. Она спросила, играла ли моя мама когда-нибудь Джульетту. Я не знала. «Она играла главную роль в сериале про полицейских, — сказала я. — Но я тогда еще не родилась».
Когда моя мама проснулась, я рассказала ей про «Ромео и Джульетту» и мою подругу. Джульетту она никогда не играла, сказала мама, но зато играла в полицейском сериале. «Главную роль, между прочим», — сказала она.
Мой отец сидел в ногах на моей кровати и плакал. Я погладила его по спине и подумала о том, как мы в прошлый раз сидели вот так на моей кровати. Мне тогда было шесть, и мне приснился кошмар про гигантскую змею, которая выползла из центра города и поползла по шоссе в нашу сторону, доползла до нашего дома и улеглась на подъездной дорожке. Мой отец сидел в саду у бассейна и читал газету, когда она его проглотила. Я проснулась в слезах, а папа сел ко мне на кровать и гладил меня по спине, как я сейчас гладила его. Его рубашка на ощупь была влажной. Он вздрогнул и попытался что-то сказать. «Тише-тише, — прошептала я. — Я все понимаю». Когда он успокоился, мы пошли в гостиную и достали из шкафа старые фотоальбомы.
— Посмотри, мам, — сказала я. — Тут у тебя такой смешной купальник! — И показала ей фотографию.
— Она видит все хуже, — сказал мой отец. — Расскажи ей, кто на этой фотографии.
— Дай посмотреть, — сказала моя мать почти так же сердито, как раньше.
Я еще раз показала фотографию, на этот раз поднесла ближе к ее лицу.
— А, да, — прошептала она и закрыла глаза.
Я радовалась, что моя мать теперь говорила не так много. Пару недель назад она ни с того ни с сего начала рассказывать о какой-то своей тайной любви и так же резко вдруг перестала. Мой отец тоже не знал, почему она снова стала вести себя нормально. В своих старых учебниках он ничего не смог найти на эту тему.
Пришла Сис, мой отец пошел поспать, а я повела собаку на улицу. Я была в кроссовках, и мы побежали через какательную полянку за домом в сторону леса. Там я, запыхавшись, остановилась. Посмотрела вокруг, нет ли кого-нибудь рядом, и заорала что было сил. Из горла выдавился только какой-то хрип. Пес чуть поодаль обнюхивал дерево. Почувствуй свои ноги, подумала я, опустись на колени и понюхай свою задницу. Я закричала еще раз, и теперь у меня получилось.
Дома у маминой постели сидели Фредди и Лея. Фредди десять лет назад пришел работать в папино учреждение психотерапевтом. У него были большие усы. Лея носила длинные широкие платья, как у хиппи, для чего, по мнению моей мамы, была уже слишком старой. Летом они часто приезжали к нам во Францию, в кемпинг натуристов на берегу реки. Они были евреями, и их дочка была чуть младше меня. В наше первое лето, когда мы карабкались по камням из реки на берег, я все время старалась пропускать ее вперед, чтобы заглянуть ей между ног. Мне хотелось посмотреть, как там все выглядит после обрезания.
Фредди и Лея принесли большой букет из осенних веток. Сейчас ветки стояли на подоконнике рядом с уже поникшими соседскими тюльпанами. Лея держала маму за руку, Фредди рассказывал что-то об их дочери. После предварительных экзаменов педсовет выдал заключение, что она вряд ли пройдет по баллам в гимназию. Они оба наклонились к моей матери, чтобы расслышать ее слова о том, что я запросто могла бы пойти в гимназию, но не захотела, потому что почти все мои подружки пошли в обычную школу, и это ужасно обидно, особенно после того, как мы узнали, что остальных девочек все равно определили в другой класс. Лея воскликнула, что это на самом деле ужасно обидно, а Фредди сказал, что их дочь, возможно, все-таки поступит в гимназию.
— Может, она сделает выбор, — сказал он.
Когда я в прошлый раз видела их дочь, ее вырвало мне на туфли — мы с ней тогда выпили вина на вечеринке у ее родителей.
После прощания с Фредди и Леей моя мама стала бледно-серой. Кроме носа, который, как розовый клюв, торчал на осунувшемся лице. Я спросила, не холодно ли ей.
— Помнишь, как раньше ты все время это у меня спрашивала? — сказала она. — Ты хотела, чтобы я ответила: «Да, очень холодно», чтобы ты могла прижаться ко мне и согреть.
— Хочешь, я тебя согрею?
— Да, — сказала она. — Принеси мне еще одно одеяло.
Мы с моим отцом только поставили елку, когда раздался дверной звонок.
— Вот и мы, — сказал какой-то старик, когда я открыла дверь. Он был в костюме. Рядом с ним стояла старушка в шляпке. — Как ты выросла, — сказал он. — В последний раз, когда я тебя видел, ты была вот такая. — И он показал рукой примерно метр от земли.
— Мы же видели ее на кремации Иды, — быстро сказала женщина. — Пять лет назад.
И тут я поняла, кто это. Мой отец вышел в коридор.
— Ого, — сказал он. — Что, случилось новое просветление?
  
Моя бабушка посмотрела на пол, а дедушка почесал в затылке.
— Мы пришли отдать ей последние почести, — сказал он. — Это позволительно. — Он вдруг заговорил очень витиевато.
Моя мать когда-то рассказывала, что свидетели Иеговы регулярно получают просветление Истины напрямую от Иеговы, после чего им не разрешается праздновать День королевы или общаться с неверующими. Через пару лет эти контакты могут разрешить, а потом снова запретить. Но в период скорби моральным долгом у свидетелей Иеговы считается поддерживать своих близких, в том числе и неверующих. Это неизменно.