Люди без внутреннего сияния (СИ)

Пока я отвечала, он кивал. Когда я призналась, что пишу роман, он захлопал в ладоши.
— Писательница! А о чем твоя книга?
Я объяснила, что история должна еще созреть и развиться, но она будет об одной девушке, которая уезжает в Париж, чтобы написать роман, но в основном занимается самоедством, спит и страдает от боли в спине.
— Вообще-то там ничего не происходит, — пожала плечами я. — Она не пишет книгу и ни с кем не встречается.
  
Мы еще поболтали о Париже и болях в спине, и поскольку Мурад так внимательно слушал, я рассказала ему еще и о писателе в Нидерландах, который не хотел выбирать, но на самом деле давно уже выбрал.
— Хотя жена у него косоглазая, — добавила я.
И поскольку он спрашивал дальше, я рассказала о моей матери, которая умерла, и о моем отце, который раскладывал пасьянсы, когда по вечерам возвращался домой из дурдома. Я попыталась объяснить что-то про машину для самоубийств, которую изобрел депрессивный пациент отца, но не смогла подобрать нужные слова.
— Не важно, — сказала я и подумала, не будет ли невежливым встать и уйти.
— Ты одинокая, — сказал Мурад, отчего я вдруг ужасно расплакалась.
У меня тряслись плечи, и я громко всхлипывала, пока пыталась себя успокоить.
— Расслабься, — сказал он, когда я попыталась подняться. — Позволь тебе помочь.
Он рассказал, что умеет чувствовать, насколько сильно люди расстроены. После всхлипываний и рыданий голова у меня стала легкой и закружилась, как будто я только что выкурила косяк. Мурад встал сзади меня и положил руки мне на плечи.
— Ты вся зажатая, — сказал он.
Оказалось, что он к тому же профессиональный массажист. Его диплом висел тут же на стене. Он стал ловко массировать мне плечи, руки и спину, пока не дошел до бедер.
— Окей, спасибо за все, — сказала я. — Но мне нужно идти.
— Я тебе ничего не сделаю, слушай. За кого ты меня держишь? Это моя профессия, я хочу помочь, чтобы спина не болела. Ты помогаешь мне, а я тебе.
Он старался изо всех сил, мял мои бедра и прошелся своими длинными пальцами у меня под футболкой вдоль позвоночника. Потом предложил подняться наверх, чтобы я могла лечь.
— Тогда я буду сделать тебе ноги.
На верхнем этаже в мезонине лежал замызганный матрас. Мурад начал со ступней и стал массировать мне ноги, продвигаясь снизу вверх. У меня разболелась голова. Его большие пальцы добрались до паха, до края белья и время от времени пытались пробраться под него.
— Окей, спасибо, — сказала я и натянула юбку на колени.
Внизу мальчишка уже порезал на кусочки картонную коробку. Я написала на них: «Прекрасное колье с настоящими природными камнями» и «Античное кольцо из Туниса».
По дороге домой я купила в «Бургер Кинге» два воппера и большую картошку фри.
— Я закончила, — сказала я в тот вечер, когда мой папа спросил, как дела. — Я посмотрела все округа.
  
Лучшие годы моей задницы
 
Мой отец сказал: «Вчера было чудесно». Как будто с удивлением. Вчера мы с ним ужинали в дорогом ресторане. Выбирала я, платил отец.
Сейчас мы ехали по площади Свободы, мимо мчались машины.
— Пока, Париж, — сказала я.
Мой отец просигналил и подрезал кого-то.
— Пока, Париж! — крикнул он.
Возможно, он до сих пор не протрезвел. Вчера он четыре раза повторил, что у меня впереди еще целая жизнь. В первый раз, когда я завела речь о романе, который должна была написать в Париже и к которому даже не притронулась. Во второй раз — и это было немного неловко, — когда я сообщила про писателя, в которого была влюблена в Нидерландах и который выбрал не меня. В третий раз, когда я заказала жирную утку без овощей на гарнир, — тогда он вообще-то сказал: «Ты еще целую жизнь можешь есть здоровую еду». А в четвертый — уже в конце вечера, когда я напилась и опять завела про писателя.
Моему папе нужно было на работу только через неделю. Он захотел вернуться на север медленно, проехав по побережью. Он уже зарезервировал отели и рестораны по дороге.
— Ты же не собирался торопиться? — уточнила я, когда мы понеслись по шоссе.
Мы отправились в путь позже, чем планировали, а он уже заказал ланч в нашем первом отеле.
Движение было оживленное. Папа жал на газ. Каждый раз, когда перед нами появлялась машина, которая ехала чуть медленнее, он судорожно тормозил. Мы не успели выбраться из Парижа, а меня уже укачало.
Как раз к обеду мы прибыли в отель, здание с деревянными балконами напротив гавани Довиля. Мы ели рыбу. Мой отец засунул в рот рыбий хвост почти целиком. В бороде застряли кусочки белого мяса.
В тот вечер мы отправились в казино на набережной. Папа разменял триста франков и отдал мне половину фишками.
— Не проигрывай все сразу, — сказал он.
Я пошла к рулеточному столу, поставила пятнадцать франков на красное и выиграла. Тогда я поставила на красное все и проиграла. Мой отец чуть дальше дергал за ручку игральный автомат. Со спины его живот не был виден, и его запросто можно было принять за любого из парней в кафе, где я работала, правда, там никто не носил вельвет.
Я отправилась в покерный зал. За столами сидели толстые мужчины в слишком обтягивающих свитерах. Я подошла к столу, у которого стояло больше всего зевак. Игроки сосредоточенно смотрели в свои карты. Некоторые ужасно потели. Рядом с мужчиной с самой большой горой фишек сидела ярко накрашенная женщина в платье с декольте до пупка. Она хмуро смотрела перед собой. Ей бы стоило съесть немного своей косметики, подумала я, чтобы изнутри тоже стать красивее. Я слышала эту фразу по телевизору от одной американки с силиконовой грудью в адрес другой американки с силиконовой грудью. Грудь женщины за покерным столом изрядно обвисла. Больше ничего особенно не происходило. Я перешла к столу, у которого не было зрителей. Несколько игроков посмотрели на меня, когда я встала рядом.
— Простите, — пробормотала я.
— Что вы сказали? — громко спросил крупье. — Шептаться тут запрещено.
— Ой, простите, — сказала я на этот раз громче.
Мой отец появился в зале и стал показывать мне что-то жестами. Вид у него был разгоряченный. Когда он начал складывать из пальцев буквы, к нему устремился охранник и вывел его из зала.
— Я выиграл, — сказал отец, когда мы дошли до игральных автоматов. — Три тысячи девятьсот франков, тысячу триста гульденов.
Он бросил туда всего семьсот пятьдесят франков, в точности ту сумму, которую снял в банкомате, чтобы расплатиться за отель. Когда мы вернулись в номер, то решили отпраздновать и выпили каждый по три бутылочки из мини-бара.
На следующий день, когда мы приехали в Дьеп, меня тошнило. Некоторые светофоры висели криво или были наполовину спрятаны за указателями, и каждый раз, когда мой папа их вдруг замечал, я едва не врезалась головой в приборную панель.
— Дьеп знаменит своими гребешками и высадкой войск союзников, которая прошла не слишком удачно, — сказал мой папа, который всегда отлично готовился к отпускам.
Он снова зарезервировал отель в гавани.
— В половине восьмого мы будем ужинать гребешками в ресторане на променаде, — сообщил он, когда отдавал мне ключ от моего номера.
— И как они тебе? — спросил он голосом, полным предвкушения.
— Нормальные, — сказала я.
— Это же лучшие моллюски Франции!
Подобные категоричные заявления мой отец позволял себе исключительно в тех случаях, когда совершенно не разбирался в предмете. Предметы, в которых он прекрасно разбирался, он мог анализировать так долго, что от них не оставалось совсем ничего. Я иногда задумывалась, был ли он таким же занудным со своими пациентами. На кассетах с записями приемов я с трудом могла разобрать его голос, так тихо он говорил. Психотерапевт не должен говорить много, считала я, но и не должен говорить тихо, хотя в этом я была не совсем уверена. Я не могла похвастаться большим опытом в роли пациента. Когда-то давно, когда моя мама все время злилась, а у папы была депрессия, мы втроем ходили на семейную терапию. На альтернативную терапию, потому что мама не хотела, чтобы у папы как у психиатра была перед нами фора.