Моя темная сторона (СИ)

Когда я еще не вышла замуж, то, помню, прочитала в «Вог», или «Космополитен», или каком-то другом журнале — из тех, что я читаю только у парикмахера, — что, по статистике, супружеские пары с высшим образованием занимаются сексом меньше всех прочих супружеских пар. Всего лишь десять-двенадцать раз в год, то есть раз в месяц. «У меня так никогда не будет», — подумала я. Конечно, тогда, в двадцать с чем-то, я была одинока, бездетна, гораздо менее образованна, чем сейчас, и занималась сексом два-три раза в неделю. Обычно, читая про такие опросы, я думала, что они занимательны, но полностью выдуманы. Теперь я верю каждому их глянцевому слову.
  
Надеюсь, у Боба нет сомнений, привлекает ли он меня до сих пор. Как ни парадоксально, даже наоборот: теперь меня влечет к нему еще больше, чем когда мы встречались и постоянно занимались сексом. Когда я смотрю, как он кормит Линуса из бутылочки, целует Люсино «бо-бо», снова и снова учит Чарли завязывать шнурки — в те моменты, когда вижу его таким простым, теплым и полным любви, меня переполняют восхищение и нежность.
Мне жаль вечеров, когда я так уставала, что засыпала прежде, чем успевала сказать, что люблю его. И я беспричинно злюсь на него, когда он засыпает, не сказав этого мне. Если нам не хватает мотивации, чтобы ужинать по-взрослому, если мы слишком заняты почтой и поиском работы, чтобы, обнявшись на диване, посмотреть кино, и у нас нет сил для трехминутного секса, мы можем хотя бы говорить друг другу о любви, прежде чем заснуть.
Я лежу в кровати одна и жду Боба. Я хочу сказать, что люблю его, что, даже если он завтра потеряет работу, я все равно буду его любить. Объяснить, что, куда бы нас ни завели «что, если», все будет в порядке, ведь мы любим друг друга. Но Боб слишком долго возится в ванной, и я засыпаю, так и не успев ничего ему сказать и почему-то беспокоясь, что сам он этого не поймет.
  
Глава 5
 
По пути в прачечную я замечаю дверь, которой никогда раньше не видела, — за тренажерами. Я останавливаюсь и разглядываю ее. Как такое может быть?
— Боб, откуда взялась эта дверь? — кричу я.
Он не отвечает.
Я берусь за дверную ручку, которой, клянусь, до сих пор не было, и останавливаюсь. Голос моей матери произносит: «Сара, занимайся своими делами».
Я поворачиваю ручку вправо.
Зловещий голос из хичкоковского фильма говорит: «Не делай этого».
Мне нужно знать.
Я толкаю дверь и оказываюсь на пороге комнаты, где раньше никогда не бывала; в дальнем углу из большой нержавеющей кастрюли для варки омаров пьет лев. Комната больше нашей кухни, но это единственная подробность, которую я успеваю заметить, потому что все мое внимание занято львом — его мускулистыми задними ногами, подвижным хвостом, непереносимой вонью. Я прикрываю нос и рот рубашкой, чтобы не стошнило.
Шевелиться было не самой лучшей идеей. Лев оглядывается через плечо, видит меня, разворачивается ко мне и рычит. Его смрадное дыхание на моем лице горячо и влажно. Я не решаюсь вытереться. Из пасти льва стекает слюна, собираясь на полу в лужу приличных размеров. Наши глаза прикованы друг к другу. Я стараюсь не моргать — и не дышать.
Входит Боб, он несет пакет размером с Линуса, завернутый в белую оберточную бумагу. Боб проходит мимо меня, снимает со свертка скотч и шмякает на пол кусок сырого красного мяса. Лев забывает обо мне и набрасывается на мясо.
— Боб, что происходит?
— Я кормлю льва ужином.
— Откуда он взялся?
— В смысле? Лев наш. Достался нам вместе с домом.
Я неуверенно хихикаю, предположив, что это соль типичной для Боба странной шуточки, но умолкаю, поскольку муж не смеется вместе со мной.
Теперь, когда лев с увлечением пожирает что-то другое, не меня, я оглядываю комнату. Стены обшиты филенкой, бетонный пол покрыт сосновой стружкой, а потолок с выступающими балками поднимается на высоту двух этажей. На стене в рамочке висит наша с Бобом фотография. Напротив льва замечаю другую дверь в стене. Эта дверь маленькая, в половину высоты нормальной двери.
Мне нужно знать.
Я на цыпочках прокрадываюсь мимо льва, открываю дверь и вползаю внутрь. Дверь захлопывается за мной, и я оказываюсь в полной темноте. Я ничего не вижу, но полагаю, что через некоторое время мои глаза приспособятся, как в кино. Я сажусь у двери, скрестив ноги, моргаю и с любопытством жду, что будет.
Я не боюсь.
Четверг
В назначенное время мы с Бобом стоим в пустой классной комнате Чарли, сунув руки в карманы куртки, и ждем мисс Гэвин. Каждая косточка моего тела мечтает сбежать отсюда подальше. Как бы долго ни продлилась встреча, скорее всего я опоздаю на работу и уже предвижу, как буду гнаться за графиком остаток дня, но так и не нагоню. Я чувствую себя так, будто заболеваю банальной простудой и забыла принять дейкил, прежде чем мы выскочили за дверь. И больше всего я не хочу слышать то, что собирается сообщить мисс Гэвин.
Я не доверяю этой мисс Гэвин. Кто она такая, в конце концов? Может, она ужасная учительница? С родительского собрания я помню, что она молода, ей нет и тридцати. Неопытна. Возможно, она обескуражена работой и запланировала такую встречу с родителями каждого ребенка в своем классе. Может, она точит зуб на детей, которые не слушаются ее или спорят с ней. Бог свидетель, Чарли любит поспорить. Может быть, она не любит мальчиков. Миссис Найт вызывала только девочек, только на их работах рисовала улыбающиеся рожицы и всякий раз выгоняла какого-нибудь мальчика в коридор или отправляла к директору. А девочек — никогда.
Может быть, вся проблема в мисс Гэвин.
Я оглядываю класс, ища подтверждений моим вполне резонным подозрениям. Вместо отдельных парт с прикрепленными к ним стульями, которые я помню по своей начальной школе, стоят четыре низких круглых стола, похожие на маленькие обеденные столики, вокруг каждого — по пять стульев. Я бы сказала, это прекрасно подходит для общения, но не для учебы. Но мой замечательный длинный список того, что глупая и некомпетентная мисс Гэвин делает не так, заканчивается на этом единственном сомнительном пункте.
По стенам развешаны художественные проекты. В передней части класса распечатанные фотографии детей приклеены на две гигантские доски для объявлений, озаглавленные «Звезды правописания» и «Олимпийские чемпионы по математике». Фотографии Чарли нет ни на одной. Пять ярких мягких кресел, подходящих по размеру для ребенка, стоят в углу под табличкой «Книжная норка» рядом со стеллажом, набитым книгами. В задней части класса два стола: на одном хомячок в клетке, а на другом — аквариум с рыбкой.
Класс выглядит хорошо продуманным, жизнерадостным и увлекательным. Похоже, мисс Гэвин любит свою работу. И делает ее неплохо. Я совсем не хочу здесь находиться.
Я уже собираюсь спросить Боба, не хочет ли он сбежать, когда появляется учительница.
— Спасибо, что пришли. Садитесь, пожалуйста.
Мы с Бобом усаживаемся в детские кресла, оказываясь всего в паре десятков сантиметров над полом. Мисс Гэвин садится высоко — за свой стол, на взрослый стул. Мы коротышки, а она Великая и Ужасная мисс Гудвин из Страны Оз.
— Итак, табель Чарли, видимо, обеспокоил вас обоих. Начну с вопроса: вас удивили его отметки?
— Шокировали, — отвечает Боб.
— Ну, они примерно такие же, как и в прошлом году, — уточняю я.
Погодите-ка, на чьей я стороне?
— Да, но прошлый год был как бы подготовительным, — возражает Боб.
  
Мисс Гэвин кивает, но не потому, что согласна с ним.
— Вы не замечали, есть ли у Чарли сложности с выполнением домашних заданий? — спрашивает мисс Гэвин.
Эбби днем начинает делать с ним уроки, а мы с Бобом продолжаем, зачастую и после того, когда ему пора спать. Предполагается, что домашние задания занимают двадцать-тридцать минут. Чарли трудится, мучается, застревает, отвлекается, ноет, плачет и ненавидит уроки. Ненавидит больше, чем брокколи. Мы угрожаем, подкупаем, умоляем, объясняем и иногда просто делаем задание за него. Ну да, я назвала бы это «сложностями».