Моя темная сторона (СИ)

Чарли отпихивает стул и встает, и я немедленно замечаю разницу. Он стучит ногой по полу, как будто отбивает время секундомером, но ерзание и дергание исчезли. И он решает задачи.
— Готово! — заявляет сын, бросая карандаш. — Можно я теперь пойду поиграю в «Марио»?
— Погоди, погоди, — говорю я, все еще читая третью задачку.
«Джейн забила два гола в первом гейме и четыре во втором. Сколько всего голов она забила?» Я проверяю ответы.
  
— Чарли, первые три ответа неправильные. Вернись.
Он стонет и топает ногами:
— Видишь, я глупый!
— Ты не глупый. Не говори так. Как думаешь, я глупая?
— Нет.
— Верно. Ни ты, ни я не глупые. Наши мозги работают по-другому, чем у большинства людей, и нам нужно придумывать, как заставить их потрудиться. Но мы не глупые, правда?
— Правда, — отвечает он, вовсе мне не веря.
— Ладно. А вот скажи, зачем ты так торопился?
— Не знаю.
— У тебя куча времени, чтобы поиграть в «Марио». Тебе незачем торопиться. Давай притормозим и будем вместе решать по одной задачке. Прочитай-ка опять первую.
Я тоже перечитываю задачу. «У Билли два цента в левом кармане и пять центов в правом. Сколько всего центов у Билли?» Я смотрю на Чарли, ожидая, что он уже тоже глядит на меня, готовый к дальнейшим инструкциям, но он все еще читает. И его глаза сфокусированы на три четверти страницы ниже задачи.
— Чарли, трудно сосредоточиться на одной задачке, когда на странице так много всего?
— Да.
— Ладно, у меня есть идея. Принеси ножницы.
Карандашом Чарли я рисую горизонтальную линию под каждым вопросом. Он возвращается к столу с ножницами — именно тем, что я просила, и это исключительно его важная победа.
— Отрежь каждый вопрос по линиям, которые я нарисовала.
Он режет.
— Теперь сложи их, как колоду карт, и дай мне.
Сначала я даю ему задачку номер семь. Чарли стучит ногой и читает.
— Восемь? — спрашивает он.
— Верно!
Его лицо озаряется. Я шлепаю его по ладони, чтобы поздравить, но не хочу отвлекать его или терять настрой. Переворачиваю другую карту. Чарли читает ее и шепотом считает, по одному прижимая пальцы к столу.
— Шесть?
— Да!
Когда нет отвлекающих моментов, Чарли видит только одну задачку, и она не перемешивается с другой информацией. Я даю ему все десять карточек задач, и все десять он считает правильно. Мы сделали все за пятнадцать минут. Рекорд Пилгрим-лейн, двадцать два.
— Все, Чарли, больше карточек нет. Ты их все сделал.
— Я все сделал?
— Ага. Отлично.
Торжествующая гордость разливается по каждому сантиметру его лица. Меня поражает, что он выглядит точь-в-точь как я.
— Можно я пойду играть в «Марио»?
— Можно. Но знаешь что? Это было так здорово, что я думаю, ты заработал три шарика.
— Правда?!
— Ага. Можешь играть целый час, если хочешь.
— Урра! Спасибо, мам!
Он выбегает из кухни и тут же мчится обратно.
— Эй, мам, а ты можешь рассказать мисс Гэвин про карточки и стояние? Я хочу все задания так делать.
— Конечно, милый.
— Спасибо!
Он снова уносится так же быстро, как вернулся, и я слышу, как его ноги поспешно грохочут по ступенькам в подвал — словно барабанная дробь.
Я смотрю на задание мисс Гэвин, разрезанное на полоски, и надеюсь, что она поймет. Мы всегда можем склеить их скотчем, если ей это важно. Наши мозги устроены по-другому, и нам нужно придумывать, как заставить их потрудиться.
Я слышу знакомое пиликанье «Супер-Марио» и представляю непривычное выражение на лице Чарли — довольства собой. Остаюсь сидеть за кухонным столом и жду, пока домой вернутся мама и двое других детей. Я тоже чувствую себя довольной. Как Супер-Мама.
  
Глава 22
 
Сегодня годовщина нашей свадьбы, и мы с Бобом едем в «Рыбы» — наш любимый ресторан в Велмонте. Я ужасно волнуюсь. Там не будет еды, поданной на пластиковых подносах или в пенопластовых контейнерах; там в меню нет макарон с сыром и куриных наггетсов; там мы не встретим плачущих или орущих детей и их родителей, умоляющих своих чад съесть макароны с сыром и наггетсы; и на каждом столике там стоят соль и винная карта. Сколько времени прошло с тех пор, как я наслаждалась цивилизованной трапезой в цивилизованной компании? У меня уже слюнки текут.
— Сегодня просто все на улице, — говорит Боб, пока мы ползем по Мейн-стрит, почти отчаявшись найти место для парковки, выслеживая людей, которые, как нам кажется, собираются уехать, и приводя в бешенство всех водителей за нами.
Мы проезжаем парковочные места для инвалидов — они пусты и потому очень соблазнительны. Но у нас нет разрешения парковаться на местах для инвалидов, и я не хочу его получать. По той же причине, по какой мы называем концерту Чарли витаминами, я не хочу получать номер, или наклейку, или бумажное удостоверение, помеченное штампом с изображением человечка из палочек в инвалидной коляске. Я не человечек в инвалидной коляске. Боб поддерживает эту точку зрения и аплодирует моему образу себя-здоровой, но прямо сейчас я бы с удовольствием заняла инвалидное место. По мере приближения к «Рыбам» машина замедляет ход, и мы уже ползем, а потом останавливаемся во втором ряду, прямо перед дверями ресторана.
— Почему бы не высадить тебя тут, а я еще покружу? — спрашивает он.
— Конечно-конечно, я выскочу и побегу, — отвечаю я, не двигаясь с места.
— А, точно, — говорит Боб, вспоминая, что я теперь не прыгаю и не бегаю. — Им давно пора завести парковщика.
Наконец мы находим место перед «Сырной лавкой», в четырех кварталах от «Рыб». В четырех длинных кварталах.
— Сколько времени? — спрашиваю я.
— Шесть сорок пять.
Столик у нас заказан на семь. Пятнадцать минут, чтобы пройти четыре квартала. Должно быть близко. Я смотрю на свои ноги. Я хотела надеть каблуки, но мои домашние — и Боб, и мать — настояли, чтобы я шла в «мерреллах»-сабо. С платьем они смотрятся нелепо, но слава богу, я не настояла на своем. Я бы ни за что не прошла четыре квартала на десятисантиметровых шпильках.
Боб открывает дверь с моей стороны, отстегивает ремень безопасности (мы бы точно потеряли заказанный столик, если бы мне пришлось расстегивать его самой), обнимает меня под мышками, поднимает, вытаскивает из машины и ставит на тротуар, где меня уже ожидают ходунки. Я хватаюсь за них, а Боб берет меня под левую руку.
— Готовы, миледи? — спрашивает он.
— Идем.
И мы идем — пара черепах, спешащих на ужин. Раньше я никогда не была тихоходом. Я не семеню и не прогуливаюсь — я включаю пятую передачу и жму на газ. И в этом отношении я типична. По-моему, большинство бостонцев ходят быстро и целенаправленно. У нас есть дела, которыми нужно заниматься, важные дела, их множество, и мы опаздываем. У нас нет времени болтаться без дела, сплетничать или расслабляться, нюхая розы. Такая позиция может казаться заносчивой, грубой или даже некультурной, но это не так. Мы скорее практичны, ответственны и просто стараемся не отставать во всем, что от нас требуется. И, кроме того, с ноября по май эти самые розы все равно не цветут. На улице жутко холодно, и мы ходим как можно быстрее, чтобы скорее вернуться в теплое помещение.
Так и сегодня: вечером температура упала до минус пяти, и ветер, хлещущий по Мейн-стрит, пробирает до костей. Плохо и то, что я застегнула только две верхние пуговицы своего шерстяного пальто, прежде чем бросила это дело, рассудив, что мы будем на улице всего какую-то секунду. Если бы у меня не было синдрома игнорирования, получился бы бег наперегонки. Но синдром у меня есть, так что мы плетемся медленно. Ходунки, шаг, подтягиваем, дышим.
  
Тротуар вымощен кирпичом и непредсказуемо неровный, кроме того, он спускается и поднимается на каждом перекрестке, что делает их куда более труднопроходимыми, чем коридоры «Болдуина» с желтыми полосами или пол нашей гостиной без ковров. С каждым шагом и подтягиванием я благодарю Бога за ходунки и Боба. Без них обоих я бы наверняка распростерлась на холодной твердой земле, униженная и опоздавшая на ужин.