Моя темная сторона (СИ)

Я хватаю ходунки за рукоять и ползу рукой вниз, пока не хватаюсь за одну из подбитых резиной ножек. Затем вытягиваю руку и кладу рукоять на столик. Я двигаю ходунками, пока телефон не оказывается в изгибе рукояти. Звонок номер четыре. Я тяну за ходунки, и телефон слетает со столика и ударяется мне прямо в колено. Ой! Он звонит у моих ног. Я тянусь вниз, подбираю его, нажимаю кнопку ответа и чуть не кричу «ура» вместо «алло».
  
— Привет, Сара, это Ричард Левин. Как поживаешь?
— Хорошо, — отвечаю я, стараясь, чтобы он не догадался по моему голосу, что я запыхалась или нездорова.
— Прекрасно. Я звоню, чтобы узнать, как у тебя дела и готова ли ты обсудить возможность возвращения на работу.
Как у меня дела? Сейчас почти полдень, я в пижаме, и главным поводом для гордости сегодня будет то, что я достала телефон ходунками до шестого звонка.
— Дела у меня хорошо, намного лучше.
Готова ли я подумать о возвращении? Мать, наверное, заметила бы, что если я не могу скоординировать движения, необходимые для замены подгузника, то вряд ли смогу координировать работу сотрудников. Но Боб сказал бы, что я готова. Он бы посоветовал не упустить такой шанс. И сотрудница клиентской службы Бетти из нашей страховой компании сказала бы, что я готова. Доаварийная «я» вышибает пробку из шампанского, похлопывая меня по спине и практически выталкивая за дверь.
— И я бы хотела обсудить мое возвращение.
— Отлично. Когда ты можешь приехать?
Давайте-ка посмотрим. Я планировала сегодня днем прогуляться вокруг квартала, прежде чем вздремнуть, после того как мать вернется из магазина, — это означает, что мне, возможно, достанется новая книжка с головоломками. А на видео записан новый выпуск «Эллен».
— В любое время.
— Как насчет встречи завтра в десять?
— Замечательно.
— Прекрасно. Тогда увидимся завтра.
— Увидимся завтра.
Я нажимаю кнопку отбоя на трубке, засовываю ее в подставку и впитываю надвигающиеся последствия неожиданного разговора вместе с теплом солнца. От обоих меня бросает в пот. Я готова обсудить возвращение к работе, но готова ли я вернуться? Я накричала на бедную сотрудницу клиентской службы Бетти, обвинив ее в преступной политике, которая лишила меня терапии до того, как я полностью выздоровела. До того, как я стала готова на сто процентов. Так насколько я здорова и готова сейчас? Я могу читать и печатать, но медленно, ходить — еще медленнее. Я беспокоюсь, что буду опаздывать на совещания и срывать сроки, не замечу какой-нибудь важный документ, лежащий на столе слева от меня, забуду открывать файлы на левой стороне рабочего стола моего компьютера. Я думаю о правиле «Двадцать к восьмидесяти». Есть ли у меня хотя бы двадцать процентов?
Я всегда гордилась тем, что перфекционистка, что расставляю точки над всеми «i», что делаю все. Но что, если хватит и меньше ста процентов? Что, если я выздоровела на двадцать процентов и этого достаточно, чтобы вернуться к работе? Это возможно. Моя работа — кадры, офисная работа. Это не хирургия, требующая обеих рук, и не фокстрот, требующий обеих ног. Я могу быть не на сто процентов здорова и все равно блистать в своей области. Или нет?
Я сижу в любимом кресле в своем священном месте, сердце колотится в груди, и каждый удар полон приятного возбуждения и страха. Я гадаю, что такое моя заявленная готовность: разумный оптимизм или смехотворная ложь? Смотрю в окно на наш двор и вздыхаю: я не могу уверенно выбрать ответ. Полагаю, мы выясним это завтра.
  
Глава 31
 
Я снова смотрю на будильник — на четыре минуты больше, чем в последний раз, когда я проверяла. И мы все еще занимаемся моими штанами. Я втягиваю живот, а мама пытается стянуть края, но черные шерстяные брюки от костюма не собираются застегиваться полностью.
— Думаю, тебе лучше надеть эти, — говорит мать, протягивая одни из множества одинаковых черных синтетических штанов на резинке.
— Думаю, тебе лучше попробовать еще раз, — говорю я.
— Они застегнулись насколько возможно.
— Ну и ладно. Пиджак у меня на пуговицах, он все это закроет.
Мы переходим к блузке. За время, которое обычно уходило у меня на то, чтобы полностью одеться без достойных упоминания усилий, я умудряюсь самостоятельно застегнуть две пуговицы. Я застегиваю еще одну, не дыша и скрежеща зубами, но потом сдаюсь и передаю проект матери. Снова смотрю на часы — я не могу себе позволить опоздать.
Мать заканчивает с пуговицами на блузке и переходит к пиджаку. Застегивает бирюзовое ожерелье на моей шее и браслет с подвесками на левой руке. Я выбираю сережки-гвоздики с бриллиантами, она вставляет их мне в дырочки на ушах и застегивает. Наносит мне на лицо основу под макияж и бронзовую пудру (под загар), растушевывает немного розовых теней по векам, выдергивает несколько подлых волосков между бровями и на подбородке и красит губы нежным, едва заметным блеском. Я смотрю в зеркало и одобряю результат ее трудов.
Однако мы заходим в тупик, когда переходим к обуви. Я отказываюсь надевать сабо (еще предложите белые кеды!), а мать отказывается везти меня на работу, если я напялю каблуки.
— Мне нужно выглядеть идеально собранной. Я должна демонстрировать силу и опыт.
— Ну и насколько сильной и опытной ты будешь выглядеть, если пойдешь и упадешь мордой вниз?
Как ни печально, этот прогноз отнюдь не неправдоподобен. Я решаю не рисковать и пойти на компромисс — балетки от «Бруно Магли». Мать предпочитает липкие резиновые подошвы «мерреллов» скользким балеткам, но неохотно соглашается и приносит мне запрошенное. Готово. За исключением полюбившейся мне прически под Энни Леннокс, я выгляжу вполне похожей на себя четыре месяца назад: достаточно собранной, опытной, сильной и, самое главное, не калекой.
Пока не берусь за ходунки. В этом приспособлении нет ничего изящного или сильного, но, к сожалению, я к ним прикована. Жаль, что к этому времени не получилось перейти на обычную трость. Красивая деревянная трость с модной латунной ручкой вызывает куда более приятные ассоциации, чем жесткая нержавейка и серая резина: утонченный джентльмен с легкой хромотой в противоположность хрупкой старушке, восстанавливающейся после недавней операции на тазобедренном суставе. Мама предлагает по такому случаю украсить ходунки красивым шелковым бантом из шарфика, но я не хочу привлекать к ним лишнее внимание. Лучше просто не обращать на них внимания и надеяться, что все смогут последовать моему примеру.
Кухня странно тиха, дети уже уехали. Боб сегодня отвез их в школу и садик рано, освободив нам с матерью пространство и время подготовиться. Я осушаю чашку с кофе. Мой желудок слишком полон щекочущих бабочек, чтобы завтракать. Смотрю на часы:
— Поехали.
Я нахожусь в напряжении с самого утра, и, думаю, мама тоже это чувствует, но процесс одевания, пусть даже я только указывала направление, дал нам обеим канал, куда вложить всю нервную энергию. Теперь мы едем в Бостон, и я пассажир, пристегнутый к сиденью. Беспокойство загнано в ловушку машины, где нечего делать и некуда пойти, поэтому моя тревога вызывает клаустрофобию и с каждой секундой растет в геометрической прогрессии.
Мои плечи поднимаются к ушам, правая нога вдавливает воображаемую педаль газа в пол, и все внутри вопит: «Вперед, быстрей, давай приедем так, чтобы я не опоздала!» Однако в этот чрезвычайно важный день мать вырулила на спокойный участок в противоположном направлении и едет медленнее, чем обыч-но, продвигаясь с чрезмерной осторожностью, — она безопасно ползет в правом ряду шоссе, а все жители Массачусетса, кажется, проносятся мимо нас. В лучших обстоятельствах мы бы ни за что не поехали вместе на работу.
  
Я уже готова взорваться, когда замечаю, где мы, и все панические мысли вдруг странно примолкают. Мурашки бегут у меня по спине и руке. В этом участке Масс-Пайка нет ничего особенного, никакой значимой черты ландшафта, выезда или указателя ни на восток, ни на запад — ничего, что мог бы заметить кто-то другой. Но это место, где все случилось. Здесь я потеряла управление машиной. Здесь переменилась вся моя жизнь.