Затмение (ЛП)

Демельза сунула в камин скрученный лист бумаги и стала зажигать свечи. С кухни слышался плач Джереми, но она не двинулась с места.
— А если высадка закончится провалом?
— Если она не удастся, то это вряд ли случится до того, как мы дойдем до Кемпера. Поверь мне, очень важно, чтобы эту тюрьму захватили.
— Ты думаешь, что даже когда узники будут свободны, их могут не... как там это называется?
  
— Репатриировать. Да, такое возможно. Тех, кто выживет.
Свечи потихоньку, словно нехотя разгорались. Демельза задернула шторы, и Росс ей помог. В этом году даже птицы неохотно начинали свои песни. Этим промозглым вечером огни здания подъемника в долине казались далекими и призрачными. Демельза задернула последнюю штору.
— Ты предупредила Дрейка по поводу его дружбы с мисс Морвенной? — спросил Росс.
— Нет. Запреты редко останавливают влюбленных, Росс.
— Я знаю. Но на этой неделе должны вернуться Джордж и Элизабет. Не хотелось бы, чтобы снова разгорелась старая вражда между нашими семьями.
— Я спрошу Сэма, — сказала Демельза. — Спрошу, видятся ли они еще.
Вошла Бетси-Мария Мартин, чтобы зажечь свечи, но увидев, что те уже горят, собралась уходить.
— Что-то с мастером Джереми? — спросила Демельза.
— Если позволите, мэм. Не ест он своего хлеба с молоком. Миссис Гимлетт пыталась его накормить, а он не желал и стал молотить ложкой в тарелке и расплескал молоко по всей кухне, миссис Гимлетт пришлось его шлепнуть, а это ему не понравилось.
— Это уж точно, — сказала Демельза. — Спасибо, Бетси.
Девушка ушла.
— Что ты имел в виду, Росс, когда говорил о тех, кто выживет?
— Что? Ах да, в тюрьме. Ну, именно то, что сказал.
— Вероятно, ты рассказал мне не всё.
— Я слышал куда больше, но не хотел мучить тебя подробностями, а в особенности Кэролайн.
— Что ж, тогда расскажи сейчас.
Росс взглянул на жену.
— Там был один голландец, его выпустили в феврале, думаю, из-за того, что Франция и Нидерланды заключили мир. Он провел шесть месяцев в Кемпере и видел, как туда поместили многих англичан. Одного моряка застрелили за то, что глядел в щель в воротах, его труп валялся там несколько дней. Пленные живут на черном хлебе и воде, и хотя воды в колодце полно, им дозволяют ходить к нему только дважды в день, а хранить воду негде. Многих пригнали от места пленения почти нагишом и избитыми, украв все пожитки. Любое серьезное нарушение наказывается смертью, а любые беспорядки в лагере означают лишение пищи и воды на много часов. Никаких медикаментов, нет одеял. С офицерами обращаются хуже, чем с остальными, поскольку они олицетворяют правящий класс Англии. Беременная французская крестьянка попыталась передать пленным миску супа, и стражник всадил ей штык в живот. Офицер поблагодарил его за этот поступок. В общем, можно долго рассказывать. Свирепствуют тиф, инфлюэнца, цинга и прочие болезни. Дуайту будет чем заняться, если он еще жив.
Демельза опустилась на колени на бархатную кушетку рядом с Россом, откинула волосы и посмотрела на него.
— В феврале он был жив.
— Да. В феврале он был жив.
Поднявшийся ветер бросал струи дождя в окна. Вода бурлила в новом водостоке.
— Не понимаю, Росс. Что такое вселилось в людей? Или это только французы такие кровожадные?
— Нет. Хотя они пережили гражданскую войну и такие лишения, которых мы, к счастью, избежали.
— Ну да... Но оглянись вокруг и посмотри на людей. По большей части они не выглядят озлобленными. Простой народ живет тяжело и тяжко трудится. Лишь немногие могут на досуге насладиться жизнью. Но и все остальные, все они, не кажутся злобными. Я не получила утонченное воспитание, но видела мало зла. Едва ли...
— К примеру, каждую ночь тебя избивал пьяный отец.
— Ну да, — она помолчала, немного выбитая из колеи. — Но ведь только спьяну...
— Или те мальчишки, которые связали Гаррика с кошкой хвостами просто ради забавы.
— Да... Но они же просто мальчишки, заслуживающие хорошей порки. Но я все равно не понимаю, откуда берется зло в людях вроде тех, о ком ты толкуешь. Да ведь та женщина была своя же! Никак не могу этого понять, Росс.
Он положил руку ей на шею и пробежался пальцами в том месте, где кудрявились черные волосы.
— Наверное, это потому, что в тебе самой так мало злого.
— Нет, нет. Я так не думаю. Я совсем не о том. Я не верю, что в обычных людях коренится это зло. Возможно, это что-то вроде лихорадки, которая прилетает с ветром, как холера или чума — прилетает с ветром и оседает на каких-то людях или на целом городе, или стране. Все становятся жертвами.
Росс поцеловал ее.
— Это объяснение ничем не хуже любых других.
Демельза чуть-чуть отодвинулась, чтобы увидеть выражение его лица.
— Не смейся надо мной, Росс.
— Я вовсе не смеюсь, точнее, не так, как ты себе представляешь. Совсем не свысока, поверь. В последнее время я частенько боюсь оказаться ниже тебя в суждениях о людях.
— Не думаю, что у меня есть какие-то суждения, по крайней мере те, которыми стоит гордиться. Наверное, я просто более земной человек по сравнению с тобой. Я как Гаррик — могу учуять друга.
— Или врага?
— Иногда.
— А Толли Трегирлс?
— О, он не враг, — нахмурилась Демельза. — Пожалуй, опасный друг.
— В каком смысле опасный? Потому что может утянуть меня к прежним дурным привычкам?
— Если ты вернешься к прежним дурным привычкам, как ты их называешь, то будешь зачинщиком, а не ведомым. Нет. Я о том... Ты человек преданный, возможно, даже слишком. Как только кто-то становится твоим другом, он практически оказывается вне критики.
— Может, это форма эгоизма.
— Вряд ли я понимаю, что это значит.
— Эгоизм — это когда думаешь слишком много о себе и собственном мнении. Мнении о политике или религии или просто о вине или друге, для эгоиста всё это одинаково бесспорно.
Демельза выпрямила ноги и села рядом с ним.
— Ты меня запутал, Росс. Я лишь хотела сказать, что дружба причиняла тебе неприятности в прошлом, и Толли Трегирлс может стать опасным, если попадет в беду, и ты помчишься на выручку.
— Как с Джимом Картером и Марком Дэниэлом? А теперь еще с Дуайтом Энисом?
Она кивнула.
— Правда, они более стоящие люди, чем Толли Трегирлс, так мне кажется.
— Какой милый розовый бант на твоей блузке. Она новая?
— Новая. Миссис Треласк ее сшила.
— Чудесно... Чудесно. С тобой в любом случае приятно говорить о дружбе. А что до Толли Трегирлса, что ж, поживем — увидим, стоит ли по этому поводу волноваться.
— Ох, я и вовсе из-за него не волнуюсь.
— Тебя взволновали новости о Дуайте?
— Да.
— Хочешь, чтобы я бросил этим заниматься?
— Огонь на свечах сдувает, — сказала Демельза. — В комнате сквозняк.
— Надо повесить портьеры на дверь.
После паузы Демельза спросила:
— Ты ведь получил два сообщения из Кемпера? А о чем второе?
— Пришло на прошлой неделе. Молодой мичман с фрегата «Кастор» написал матери в Сент-Остелл. Письмо пришло недавно и датировано на месяц позже того, что получила Кэролайн от Дуайта.
— Плохие новости?
— Он пишет, что из четырех захваченных в плен мичманов в живых остался он один. Он похож на скелет и потерял все волосы из-за болезни. Я не помню точные слова, но не могу забыть то чувство, которое произвело письмо — сердце сжимается при мысли о наших солдатах без денег, без одежды, до крайности истощенных болезнями, дерущимися за дохлую собачатину и жадно ее пожирающих. За голову и потроха собаки, по его словам, всегда можно выручить тридцать су, продав ее голодающим товарищам.
Демельза встала.
— Кажется, Клоуэнс проснулась. По-моему, я ее слышала.
  
Росс не пошевелился, пока Демельза обходила кушетку.
Потом она остановилась и прижалась подбородком к макушке Росса.
— Когда планируется высадка?
— Думаю, где-то в июне.