Затмение (ЛП)

— Думаю, — примирительно сказала Элизабет, — тетушка Агата планирует окончание приема около шести. Так что у большинства будет достаточно времени для возвращения — тем, кому здоровье и средства позволят сюда добраться.
Джордж обдумывал эти слова несколько мгновений, позвякивая мелочью в кармашке для часов.
— И у старушенции есть идеи, что за прием мы должны для нее устроить?
  
— Дорогой, она же сама за него платит. Не забывай. И она родилась в этом доме. Прости, что напоминаю тебе об этом, ты, разумеется, знаешь, но... Видишь ли, она считает, что имеет право на дом. Скажем, как если бы твой отец был на сорок лет старше и по-прежнему жил бы в Кардью. Потому она строит планы и ожидает, что мы поступим согласно ее желаниям, при условии, что эти желания разумны.
— А они разумны?
— Полагаю, что да. Я поднималась к ней ненадолго...
— Да хранит тебя Господь.
— И мы всё обсудили. Она хочет... она бы хотела пригласить гостей на завтрак в два часа. Она надеется спуститься, чтобы принять их. Завтрак будет накрыт в большой гостиной или зимней столовой. Ничего особенного — горячий шоколад или крепленое вино, бисквиты и имбирный кекс и тому подобное. Затем мы подумали, что если погода будет хорошей, гости могли бы погулять по саду с час или дольше. Кто-то из гостей, несомненно, останется поболтать с Агатой, другие могут полюбоваться тем, что мы сделали в доме и в саду.
Она замолчала. Если бы Элизабет могла получить поддержку Джорджа или хотя бы смягчить его возражения, она бы гораздо лучше себя чувствовала.
— А затем мы подумали подать холодный обед в столовой. Агата хотела полноценный обед, но я отговорила её. Она сядет во главе стола, остальные — там, где захотят. Горячий суп, разумеется, и что-нибудь несложное в приготовлении: жареный язык, холодная баранина, куриный пирог, голуби. Спаржа, если мы сможем купить немного, и маринованные яйца. Сливки и фруктовые пирожные. И торт. После еды мы разрежем торт и выпьем за её здоровье. Я чувствую, что всё пройдёт просто замечательно.
Джордж облизал губы.
— А потом?
— А потом, я полагаю, тётушка Агата почувствует, что это был её день. Несомненно, она устанет от всей этой суматохи. Она говорит, что останется внизу до шести, но мы посмотрим. В любом случае мы подадим чай к шести, и я надеюсь, все разъедутся по домам к семи.
— Аминь, — сказал Джордж. — Но почему мы должны готовиться в июне, если эта жалкая годовщина только в августе?
— Я подумала, надо сказать тебе, дорогой, чтобы ты был в курсе. Тебе не понравится, если подготовка будет проходить без твоего ведома и согласия. Тётушка Агата хочет, чтобы приглашения разослали как можно скорее. Она живёт этим днём, все её мысли только о нём.
Джорджу приходилось терпеть некоторые неудобства после женитьбы и переезда в дом Полдарков, но это уже не лезло ни в какие рамки, и он по природе своей не мог больше этого выносить. Мрачно пробормотав себе что-то под нос в знак согласия, он удалился.
  
Глава третья
 
Сэм провел великолепную неделю в Гвеннапе, и только когда пыл стал угасать, он вернулся домой. Стоял замечательный день для прогулки пешком, и он испытывал такое счастье, такую радость от того, сколько всего Господь смог свершить за такое короткое время, что по пути несколько раз кричал во весь голос. Люди вдалеке, работающие в полях, поднимали головы и глазели на него: ворчащие старики, девушки в соломенных шляпах, беспризорники, роющиеся на стерне в поисках колосьев. Все они думали, что он сошел с ума.
Но в нем не было безумия, только радость от единения с Христом. В Гвеннапе он повидал такие чудеса, какие могли произойти, только когда могучий дух Господа шагает по земле. И это был еще не конец. В этом он точно был уверен. В Гвеннапе всё поутихло, может, только на время, а может, надолго, потому что его работа была там окончена. Но однажды воспламенившись, мощь и благодать Святого Духа разгорались, как лесной пожар. Он тлел и, казалось, пропадал, но вдруг появлялся в другом месте. Началось великое духовное возрождение, на этот раз в Редрате, а через несколько дней переместилось в Гвеннап — оттуда оно может внезапно попасть в Сент-Остелл или Пензанс. Возможно, огонь этот теплится и может вспыхнуть в маленьких прибрежных деревушках Грамблер и Сол. Кто знает? Кто знает, на что способно даже такое мерзкое и подлое существо, как он, если его пропитать верой и связать неразрывными узами с блаженным Христом?
Вернувшись домой, он осознал, что вера его долгое время была слишком ничтожна, что он должен не только настойчивее увещевать самого себя, но и убеждать свою небольшую паству делать то же самое. Если бы только Дрейк был свободен от могучих чар дьявола и смог бы снова насладиться благословением Божьим во всей его красе, никто не мог знать, точнее, никто кроме Него, чего они могли бы достичь вместе.
Сэм решил, что для начала должен заглянуть в свое сердце и узреть свои плотские слабости, которые мешали ему оказать должное влияние на Дрейка, чтобы тот вновь мог ощутить красоту духовной жизни. Отчасти он до сих пор мог быть одержим грехом. И лишь молитва — долгие часы на коленях перед Создателем, откроет ему двери к самопознанию. Если бы только ему удалось убедить Дрейка присоединиться к нему в молитвах. Тогда, кто знает, скольких еще людей им удалось бы повести за собой? Вера способна творить чудеса. Вера уже творила чудеса. Он видел это собственными изумленными глазами на протяжении всей этой недели.
Но иногда плотские желания слишком сильны, и даже такой человек, как Сэм, не сможет им противостоять. Сколько бы чистым ни было его сердце, зло, телесное и духовное, закралось в ему душу, поработило разум и отвлечет помыслы, по меньшей мере, на какое-то время, от благих намерений привнести жизнь новую в деревни Грамблер и Сол. Когда он дошел до дома, время далеко перевалило за семь часов вечера. В рваном башмаке, замученный жаждой, голодом и усталостью, он хотел поскорее преломить хлеб с Дрейком и рассказать ему хорошие новости — о спасении стольких душ. Но Дрейка дома не было. Днем стояла погожая погода, но сейчас над морем и за холмами сверкали серебристые потоки дождя, который через несколько минут мог достичь суши. Солнце наполовину скрылось за тучами, но на болотах и полях виднелись его золотистые лучи.
Сэм сделал большой глоток воды, отрезал себе хлеба и кусок сыра, как вдруг в дверь постучали — у порога стоял Боб Барагванат. Боб был отцом Чарли, и Сэм молился с ними, когда Чарли умер. Для того, чтобы понять, что именно сделал для них Сэм, Бобу не хватало ума, но он оценил его поступок.
— Твой брат, — сказал он.
— Да? Дрейк? А что с ним? Он оставил сообщение?
— Нет. Не сообщение. Забрали. Забрали его. Уже с час назад. С час назад забрали.
Сэм опустил кусок хлеба.
— Что случилось, Боб? Дрейка забрали? Куда забрали?
— Констебль. Констебль Вейдж. Забрал с час назад. Забрал в тюрьму. В тюрьму Сент-Агнесс.
— Дрейка? В тюрьму? За что? Констебль Вейдж? Я... Ты сам видел?
— Ага. Собственными глазами. Забрали за воровство! Констебль так сказал. Воровство! Забрали с час назад.
Когда прибыл Сэм, в Нампаре как раз заканчивали ужинать. В эти ясные и светлые дни питались менее плотно, чем зимой, и ужин становился основной едой за день. Ели молча, в последнее время такое часто случалось, к тому же Росс вскоре отправлялся во Францию. Демельза не корила его за это, но приближение поездки омрачало ей настроение. Она не щебетала как обычно о саде и не делилась предположениями о мыслях Гаррика, когда она отобрала у пса крольчонка, не описывала снегиря, склевавшего белую мякоть оставшегося без семян одуванчика. Она была не в настроении разговаривать, а поскольку Росс по натуре не был болтлив, то ужин проходил в тишине.
  
И тут пришел ее брат с известием, что другого брата арестовали за воровство.
Демельза встала и уставилась на него.